Вечер, когда мама была светом
Я помню только свет.
Он падал откуда-то сбоку — может, из окна, может, от лампы — и ложился только на неё. Вся комната тонула в полумраке, а мама светилась. Вся. Как будто внутри у неё горела тёплая, тихая лампочка.
Волосы. Я трогала её волосы. Они были длинные, тяжёлые, и в них прятался гранатовый отлив. Не рыжий, не красный — а тёмно-гранатовый, как спелые ягоды, если на них падает вечернее солнце.
Она улыбалась мне.
Я не помню слов. Совсем. Ни что она говорила, ни что я отвечала. В том вечере нет звуков. Только запах — пудры и духов вперемешку, тёплый, родной, мамин. И свет. И её улыбка.
Я трогала её волосы. Проводила ладошкой по локонам, и они струились сквозь пальцы, как вода. А она смотрела на меня и улыбалась.
Не той улыбкой, которой улыбаются гостям или фотографу. А той, которой улыбаются только самым любимым глазам в мире.
Я не знала тогда, что это воспоминание останется со мной навсегда. Что через много лет я буду закрывать глаза и видеть только это: свет на её лице, гранатовый отлив в волосах, её улыбку. И свои маленькие руки, которые трогают самое дорогое, что у меня есть.
Мама тогда была молодая, красивая, счастливая.
Я не помню, куда она собиралась в тот вечер. Не помню, во что была одета. Не помню, ушла ли она или осталась. Помню только её. И то, что в тот момент она принадлежала только мне.
Сейчас, когда я смотрю на свои руки, я иногда ловлю себя на том, что ищу в них её. В жестах, в том, как я поправляю волосы, как дотрагиваюсь до близких.
И мне кажется, что тот свет никуда не делся. Он просто перешёл ко мне. И теперь я сама иногда свечусь — для тех, кого люблю.
А волосы у меня другие. Но если присмотреться, в них тоже есть гранатовый отлив.
Особенно вечером.