Не родись красивой 113
Ольга поднялась не сразу. Сначала просто стояла на коленях, пытаясь вдохнуть, будто воздух стал густым. Потом встала, пошатываясь, и посмотрела вслед саням: они уже были дальше, уходили по дороге, и превращались в точку.
Ольга вернулась за своим узлом. Подняла его со снега, перекинула на руку. И, не позволяя себе думать, побрела по дороге.
Первые дома, низкие, тёмные, вросшие в снег, показались, когда у Ольги уже совершенно не было сил двигать ногами.
Она уже не чувствовала лица, губы будто онемели, язык плохо слушался. Но она шла, потому что остановиться значило упасть. А упасть — значит, не встать.
Она долго стучалась в первый дом. Но ей никто не открыл.
Она пошла дальше — туда, где из трубы шёл дым. Она поднялась на крыльцо, едва переставляя ноги, и постучала — обессиленно, но упрямо.
Дверь на крыльце отворила старушка. Она стояла маленькая, в платке, в тёплой телогрейке, и с удивлением смотрела на худую синюшную женщину, которая не могла выговорить ни слова. Ольга слегка покачнулась, но удержалась за косяк.
— Чего тебе, милая? — спросила старушка.
— Пустите… я замерзаю, — выговорила путница.
Старушка посмотрела на незнакомку внимательно.
— Ах ты, горемычная… откуда ж ты взялась в такой мороз? — проворчала она, но в голосе её не было злости, только потрясение и жалость, которую она старалась спрятать за ворчанием. — Ну давай, заходи.
Она пустила Ольгу. Закрыла дверь на засов. Потом, в тёмных сенях, на ощупь нашла другую дверь — в избу.
— Гляди, тут порог, — предупредила она. — И заходи быстрей, чтобы тепло не выпускать.
Ольга шагнула через порог. Тепло ударило ей в лицо так, будто её обняли. Сразу защипало глаза, тело вдруг вспомнило: бывает иначе. Бывает не только холод.
Оля прислонилась к стене, а потом медленно сползла по ней прямо на пол.
— Замёрзла, что ли, совсем? — пробормотала старушка.
Она наклонилась, вглядываясь в Ольгу. Восковое лицо, синюшные губы, дрожь тела.
— Ну давай, иди к подтопку, — сказала бабушка. — Да не раздевайся и не разувайся.
Она поставила возле подтопка лавочку.
— Садись на неё.
Ольга с трудом поднялась, сделала несколько шагов.
Старушка открыла дверцу подтопка, и оттуда вырвалось дыхание печи: — густое, жаркое. Ольга не выдержала и потянулась к нему руками, как к огню тянутся дети.
— Давай вот так посиди, сейчас оттаешь, — приговаривала старушка. — Откуда ты в такую пору, на ночь глядя?
Она налила кружку горячей воды, подала Ольге.
— На, держи. Пей, да и руки немножко погреешь.
Ольга с трудом ухватилась скрюченными пальцами за горячую кружку. Металл жег кожу. И это было как доказательство, что она ещё жива.
— Пальцы чуят чего или нет? — спросила старушка.
Ольга кивнула, не сразу найдя голос.
— Горячее… чую, — выговорила она.
— Ну, вот это уже хорошо, — удовлетворённо сказала бабушка. — Значит, не обморозилась. Щека только одна, знать, подмёрзла.
— Давай сейчас я тебе её натру.
Тяжело вздыхая, старушка пошла в кухонку, которая отделялась занавеской. Оттуда вышла с бутылкой, намочила тряпицу жидкостью и принялась тереть лицо Оли.
Та вздрогнула: щёку будто прожгло. Она хотела отстраниться, но силы не было. Она только крепче сжала кружку.
— Давай ещё в воду налью тебе чуть-чуть, — сказала бабушка и, прищурившись, аккуратно влила в кружку жидкость из бутылки.
По запаху Ольга сразу поняла, что это спиртное.
— А теперь пей. Иначе заболеешь.
Ольга послушно выпила. Жидкость обожгла горло, пошла вниз, в животе сразу стало горячо, будто там разжёгся маленький огонь.
Тепло продолжало разливаться по рукам и ногам. Потом ударило в голову, в щёки. Щёки пылали. Ольга даже испугалась этого жара: после холода он казался слишком сильным.
Старушка прикрыла дверцу подтопка.
— Нельзя больше, а то дыму напускаем столько, что угорим обе, — проговорила она.
- Как зовут тебя? – спросила хозяйка.
- Ольга я.
- А я бабка Арина.
Ольга согласно кивнула головой. Она сидела, закрыв глаза. Ей казалось, что она проваливается в тёплую темноту, где можно ни о чём не думать.
Старушка, заметив, что гостья вот - вот свалится, сказала:
— Я достану с печи шкуру, лягу на лавку, а ты пока полезай на печь.
Она говорила так, словно Ольга была давно знакомой, понятной, своей.
Женщина достала овечью шкуру, одеяло.
Ольга залезла на горячую печь. О боже, какое это было блаженство! Она давно не испытывала тепла — настоящего, домашнего, живого. Печь дышала ровно, тяжело, как тёплый зверь. Ольга легла на бок, прижалась щекой к подушке, и ей показалось, что лучшего места на свете быть не может.
Пальцы рук и ног начали отходить. Сначала — болью, тонкой, колючей, словно тысячи иголок проснулись в коже. Потом — жаром. По телу разливался огонь, и с каждой минутой он вытеснял из неё тот ледяной страх и холод, которые она несла в себе от ворот тюрьмы. Она закрыла глаза — и тут же провалилась в сон. В глубокую, плотную тьму, где нет лязганья замка, нет крика, нет чужих глаз.
Очнулась она от света.
«Значит, я проспала всю ночь и, считай, полдня», — подумала Ольга и сама удивилась этой мысли: как будто её тело впервые за долгое время вспомнило, что умеет жить по-человечески — спать, не вздрагивая от каждого шороха.
Она зашевелилась. Печь была ещё тёплой, и от этого шевеление давалось легко.
Старушка заглянула на печь.
— Что, проснулась? — спросила она.
— Проснулась, — ответила Ольга. Голос у неё был хриплый. — Я что, так долго спала?
Старушка хмыкнула, по-доброму.
— Да уж… почитай, время-то — обед.
— Давно я так не спала, — сказала она и сама почувствовала, как в этих словах звучит тоска по нормальной жизни, и в то же время радость, что эта жизнь наступила.
— Ну давай, слезай. Чай пить будем, — сказала тётка Арина.
Ольга слезла. Ноги слегка дрожали. Она почувствовала, как сильно хочет есть. Практически вчера она совсем ничего не ела — и теперь желудок будто сжимался в комок.
—Умывайся, и садись к столу, — бабка Арина хлопотала на кухне.
Ольга подошла к рукомойнику. С удовольствием лила воду, слушала, как она журчит — простой звук, который в тюрьме казался чудом. Умывала лицо впервые за много месяцев. Вода была холодная, чистая, и от неё кожа будто оживала.
Старушка смотрела на неё с любопытством, внимательно.
— На вот, киселя тебе налила, — сказала она. — Есть-то ведь у меня больно-то нечего.
Она поставила кружку, и Ольга почувствовала запах — сладковатый, хлебный. От него защипало в горле.
Ольга взяла кружку обеими руками, чтобы не выдать дрожь. Сделала первый глоток — и тепло пошло внутрь.
Ольга с удовольствием хлебала кисель. Он был густой, тёплый, и от каждого глотка внутри становилось чуть спокойнее. Как будто вместе с этой простой деревенской едой в неё возвращалось что-то забытое: ощущение, что мир может быть не только холодным и жестоким.
Кисель закончился очень быстро — быстрее, чем Ольга сама ожидала. Она даже смутилась: будто съела больше, чем имела право.
— Спасибо, баба Арина, — сказала она и поставила кружку осторожно, словно боялась уронить.
Старушка глядела на неё испытующе, без злости. Просто так смотрит человек, который всё понимает без слов.
— Да я гляжу, ты совсем голодная, — сказала тётка Арина. — Не ела, что ли, долго?
Ольга покачала головой.
— Не ела.
Старушка вздохнула — тяжело, по-стариковски.
— А где ты была? Откуда ж ты такая взялась?
Ольга открыла рот — и на секунду замешкалась. Слово стояло на языке, но она боялась его, как боятся назвать болезнь вслух: вдруг станет хуже. Но правду скрыть было невозможно.
— Из тюрьмы, — сказала она и тут же испугалась этого слова.
Она ожидала, что та сейчас отшатнётся, перекрестится, укажет на дверь. Но тётка Арина не отшатнулась. Она только прищурилась и стала смотреть ещё внимательнее.
— Это что же ты там натворила?
Ольга поспешно замотала головой, как будто могла этим движением стряхнуть с себя подозрение.
— Да я ничего не натворила. Думали, что я бывшая барыня, — выговорила она, и слово далось ей тяжело, — и арестовали меня, как врага. А я в деревне жила. Меня просто оговорили, спутали.