Не родись красивой 112
— Куда её? — спросил охранник.
Следователь махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи.
— За ворота. И чем быстрее, тем лучше.
Охранник тронул Ольгу прикладом — не сильно, но так, чтобы она поняла: тут не спорят. Ольга взяла узел, схватила его, как спасательный круг, и направилась к двери. Её ноги были деревянными. Она шла, а в голове билась одна мысль: Петя. Петя. Петя.
— Налево, — громко проговорил сзади неё тюремщик.
Они подошли к высокой тяжёлой двери. Железо на ней было тёмное, исцарапанное, с обледеневшими пятнами у косяка — будто сама стужа сторожила этот порог. Охранник отворил её.
— А ну, пошла отсюда! — сказал он.
Ольга шагнула — и вдруг почувствовала, как воздух снаружи ударил в лицо. Морозный, сухой, ослепительно ясный. Она вышла и оказалась на улице. Снег лежал ровно, как в другой жизни. Небо было высокое, яркое, и от этого света хотелось зажмуриться. На секунду ей показалось, что она падает — не от слабости, а от непривычки: после камерной полутьмы мир оказался слишком открытым, слишком громким, слишком настоящим.
Она сделала ещё шаг — и тут же к ней подошёл другой человек в шинели. Он не спросил, не взглянул, только крикнул так, будто выталкивал не женщину, а мешок:
— На выход!
Ольга растерялась — и тут же сообразила: это не “на этап”. Это “за ворота”. Это “вон”. И от этой короткой ясности по спине пробежал холод, совсем не морозный.
Тропа в снегу вела к железным воротам.
Ольга пошла. Спотыкаясь и скользя, потому что ноги не привыкли к ходьбе. Сзади шел охранника. Даже воздух свободы был под надзором.
У ворот охранник проговорил громко дежурному, что сидел в небольшой будке:
— На выход!
Тот нехотя вышел, потянул створку, железо скрипнуло, ворота приоткрылись — и Ольга оказалась на свободе.
Дверь за ней лязгнула. Этот звук, металлический, окончательный, огласил новый поворот в жизни.
Ольга Комарова свободна.
Она стояла у ворот, держа узел, и не чувствовала радости.
Свобода сейчас была настолько холодной и неопределённой, что на душе повис груз. Она совершенно не представляла, что делать дальше. Тюрьма, видимо, находилась где-то на краю города, и всё, что она видела сейчас, — пустое поле и дорога, которая поворачивала за серые тюремные здания.
Она стояла, будто её забыли здесь, как забывают вещь у порога: вынесли — и выбросили. Воздух был резкий, режущий, морозный. Вскоре девушка почувствовала, как холод сковывает тело. Руки и ноги замёрзли в считанные минуты. Пальцы слушались плохо. Платок на голове не спасал.
Ольга не двигалась. Но самое главное — она и не хотела уходить. Петя — вот кто держал её и не давал двигаться дальше. Ребёнок остался в стенах тюрьмы. Следователь сказал, что его заберут. Но куда, кто?
Она ещё постояла какое-то время, пока не замёрзла окончательно. Холод становился нестерпимым. Он вытягивал из неё последние силы, заставлял думать яснее.
Она сообразила, что если Петю должны куда-то забрать, значит, его вынесут тоже за ворота.
Ольга ухватилась за эту мысль, как за единственно верную. Она подумала, что, скорее всего, можно проследить, кто за ним придёт и куда понесёт.
Решение было одно: стоять здесь, сколько хватит сил, и ждать. Ждать того, кто выйдет из ворот не с узлом, а со свёртком.
Она совсем окоченела, не чувствовала ни рук, ни ног. Ольга топталась на месте, пыталась двигаться, но от резких движений теплее не становилось, а силы таяли. Рядом никого не было, и Ольга подумала, что может замёрзнуть в считанные минуты. Холод не просто обнимал — он теснил, подбирался к сердцу, к дыханию. Она опустила узел на снег, присела на него, но сразу почувствовала, что её клонит в сон. Это было признаком того, что она замерзает.
С трудом поднявшись, Ольга посмотрела наверх, на тусклое солнце, которое висело будто в дымке. Свет был — но тепла не было. И от этого становилось ещё безнадёжнее: мир выглядел спокойным, почти красивым, а она стояла в этом спокойствии, словно лишняя.
Она услышала скрип полозьев. Из-за угла вывернулись сани и остановились совсем рядом. Лошадь фыркнула паром, и мотнула головой.
В санях, в тулупе сидела женщина. Она освободилась от тулупа и оказалась в длинной шинели, застёгнутой до самого горла.
Женщина посмотрела на Ольгу. Взгляд был короткий, без выражения — не злой, не сочувственный, просто служебный. Ничего не сказала и прошла мимо, будто Ольга была здесь не живым человеком, а тенью у ворот.
Ольга на секунду забыла о холоде. Скорее всего, это была женщина, которая приехала за Петенькой, - подумала она. Сердце у Ольги подпрыгнуло и тут же провалилось: догадка была слишком ясной. Она стояла, обхватив себя руками, чтобы хоть немного сохранить тепло и ждала.
Её догадки оправдались. Женщина вышла из ворот с ребёнком на руках. Это было то одеяло, в которое был завёрнут мальчик.
Ольга бросилась к женщине:
— Извините… простите… скажите, куда вы денете ребёнка?
Женщина повернула голову. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на брезгливость — не к Ольге даже, а ко всему, что здесь было человеческим. Она ничего не ответила и продолжила идти, будто не слышала.
Ольга не отступала. Она снова бросилась к ней, почти шаг в шаг, спотыкаясь, срывая дыхание:
— Скажите… куда вы отправите Петеньку? — просила она.
Женщина вновь бросила на неё взгляд — короткий, холодный. И снова промолчала, садясь в сани.
Ольга вцепилась в повозку, пальцы, уже не чувствующие холода, нашли деревянную рейку.
— Возьмите меня с собой, пожалуйста! — выдохнула она. — Я очень замёрзла. У меня здесь никого нет… а Петеньку мне терять нельзя. Никак нельзя!
Женщина остановилась на миг взглядом на этой несчастной, будто решая, стоит ли вообще отвечать. Потом жёстко, без лишних слов сказала:
— У меня не было таких указаний. Иди, милая, своей дорогой.
“Милая” прозвучало не лаской — отстранением. Как будто она отодвигала Ольгу рукой, не прикасаясь.
Ольга почувствовала, что теряет землю под ногами. Она знала: если сейчас саням дадут ход, свёрток исчезнет за поворотом — и всё.
— Я вас умоляю… пожалуйста… скажите, куда вы везёте Петю! Умоляю! — шептала она, не слыша себя от стука крови в ушах.
Женщина, кутаясь в тулуп, строго распорядилась — коротко и жестко.
— Отойди.
Ольга увидела, как она укрыла полой тулупа ребёнка, и взглядом дала указание вознице.
— Отойди! — крикнул Ольге кучер. — Отойди, говорю!
Ольга не отпускала рук. Она только шептала, почти беззвучно, как молитву:
— Прошу вас… пожалуйста… прошу…
Лошадь сдвинулась с места. Сани пошли, сначала медленно, потом быстрее. Ольга шагнула за ними, но ноги не слушались. Она не могла успеть, но руки не разжимала. Ольга упала. Она ещё какое-то время держалась — упрямо, отчаянно, — хотя тело тащилось волоком по дороге, и снег забивался под рукава.
Наконец пальцы разжались сами, в них уже не осталось силы.
Ольга осталась лежать на дороге.