21.02.26. / «Сон во ржи» / глава 1
Сон во ржи
Тульская губерния. Июль 1760 года.
Жара стояла такая, что воздух над землей дрожал, словно прозрачное марево. Рожь была высокая, по пояс, золотая и тяжелая. Колосья клонились к земле, будто кланяясь невидимому хозяину. Вдали, за лесом, гудело небо — не гром, то пушки били где-то в Пруссии. Война шла далеко, но тревога висела в воздухе, тяжелее пыли.
Василий Васильев работал косой. Ритмично, привычно. Шаг, взмах, шуршание стали о стебли. Пот заливал глаза, щипал, тек по бороде соленой рекой. Василий вытер лицо рукавом рубахи, остановился, оперся на косу. Ему было тридцать лет, но спина уже ныла так, будто ему все шестьдесят. Крестьянская доля не щадит никого.
Он поднял голову. Небо было слепым, белесым. Ни облачка. Ни птицы.
И тут оно началось.
Не звук. Не видение наяву. Просто знание. Внезапное, холодное, чужое. Оно вошло в голову, как ледяная игла, и пронзило затылок. Василий согнулся, хватая ртом воздух. Коса выпала из рук и глухо звякнула о землю.
Свечи. Много свечей. Они горят в высоком зале. Воск капает на паркет, как слезы. И черная лента. Широкая, тяжелая, она ползет по полу, обвивает ноги столов, поднимается вверх, к потолку, где висит портрет женщины в короне. Она душит комнату. Не дает дышать.
Василий моргнул. Поле вернулось. Жара вернулась. Но холод внутри остался, закрепился в костях. Он схватился за голову, пальцы впились в волосы, сдирая кожу.
- Господи… - прошептал он.
Голос прозвучал хрипло, будто он не говорил этого вслух, а скрежетал камнями.
Это был уже третий сон за неделю. Только теперь он приходил не ночью. Теперь он приходил днем, прямо во время работы.
Василий оглянулся. Поле было пусто. Только ветер гулял верхушками ржи, склоняя их в одну сторону, словно кланяясь ему. Ему показалось, что ветер шепчет те же слова, что и видение: Конец. Время. Смерть.
Он медленно нагнулся, поднял косу. Лезвие было холодным, несмотря на солнце.
- Работа лечит, - сказал он вслух, чтобы заглушить тишину. Голос дрогнул.
Но коса стала тяжелой, будто свинцовой. Каждый взмах требовал усилия. Василий чувствовал, как внутри растет что-то чужое, живое, требующее выхода. Как ребенок, который хочет родиться раньше срока.
📖
_____________________________________________________________________________________________________________________________________________
Дом был маленьким, почерневшим от времени, стоял на окраине деревни. Когда Василий вошел, в сенях пахло кислыми щами, печной золой и сыростью.
Марфа сидела у стола, перебирала луковицы. Она подняла глаза - тревожные, привыкшие к молчанию мужа. В последнее время Василий стал говорить мало. А если говорил, то странное. Бредил наяву.
Ты сегодня поздно, - сказала она тихо. Не встала. Сил не было.
-Рожь жесткая, - ответил Василий. Снял шапку, перекрестился на угол, где чернела икона в простом окладе. Лик был строгий, глаза темные. Василию казалось, что икона смотрит на него с укором. Почему молчишь? Почему не остановишь?
Он сел на лавку, тяжело вздохнул. Руки дрожали. Он спрятал их под стол, сжал в кулаки.
-Василий? - Марфа отложила луковицы. Подошла, положила ладонь ему на лоб. Ладонь была шершавой, горячей.
-Ты весь холодный. Хотя день жаркий. Хворь на тебя напала?
Не хворь, - ответил он. Голос был ровным, но внутри все сжалось в комок.
-Марфа, а ты веришь, что человек может знать то, чего еще не было?
Женщина отдернула руку, будто обожглась. В деревнях таких вопросов не любили. От таких вопросов беда начиналась. Соседи шептались. Священник косился.
-Не говори так, Вася. Слышишь? Не говори. Лишнее знание - лишняя ноша. Лошадь тоже не видит всей дороги, но везет верно.
-А если дорога в пропасть? - Василий поднял на нее глаза. Они были светлыми, почти прозрачными в полумраке избы. Зрачки расширены.
-Если нужно предупредить?
-Кого предупреждать? Мужиков? Они сами не знают, где завтра ночевать будут. Барина? Так ему плевать на наши сны.
Василий молчал. Он смотрел на свои руки. Крестьянские, в мозолях, в земле под ногтями. Эти руки должны держать косу, хлеб, детей. А не писать указы судьбы.
-Мне приснилось, - сказал он тихо.
-Императрица. Она умирает. Свечи горят, а черная лента душит комнату. Я знаю дату, Марфа.
Марфа побледнела. Она быстро оглянулась на дверь, будто боялась, что стены имеют уши. Что кто-то уже стоит за порогом.
-Замолчи! - зашипела она. Слезы выступили на глазах.
-Ты хочешь, чтобы нас сожгли? Юродивых сейчас не любят. Сейчас за слово сажают. Ты хочешь оставить меня одну?
Василий посмотрел на нее. Впервые за неделю он увидел её по-настоящему. Не как часть дома, а как живую женщину, которая боится.
-Я не могу молчать, Марфа. Оно внутри… как огонь. Если не скажу - сгорит все. Дом. Ты. Я.
-Тогда говори земле, - она отвернулась, снова взялась за луковицы, но руки ее тряслись так, что луковица упала на пол.
-Говори ветру. Но не людям. Люди злые, Вася. Они боятся правды больше, чем черта.
Василий встал. Лавка скрипнула под его весом. Он подошел к окну. На улице темнело. Начиналась гроза. Первые вспышки молний освещали поле, где он работал утром. Там, где он упал на колени.
-Я должен идти, - сказал он.
Марфа замерла. Луковица так и осталась на полу.
-Куда?
В Петербург.
-Зачем? Там чужие люди. Там камень, а не земля. Там тебя съедят. Там нет Бога, Вася, там одни идолы золотые.
-Там Царь, - сказал Василий.
-Если слово предназначено ему, я должен отнести. Иначе зачем мне этот голос?
-Ты муж или пророк? - голос Марфы дрогнул. В нем была не злость, а страх. Страх женщины, которая чувствует, что теряет мужа живым. Что он уже ушел, хотя стоит рядом.
Василий повернулся к ней. Ему хотелось обнять её, утешить, сказать, что это просто бред, что он останется пахать землю до смерти. Но он знал: не останется. Игла в затылке снова кольнула. Больно.
-Я пока никто, - сказал он тихо.
-Может, стану кем-то. Может, сгнию в тюрьме. Но слово должно выйти. Как зерно из колоса.
Он подошел к иконе, поцеловал холодный оклад. Губы прилипли к металлу.
-Прости, Марфа.
***
Ночью гроза разразилась в полную силу. Гром бил так, что дрожали стекла в рамах, сыпалась штукатурка с потолка. Василий не спал. Он лежал на полатях, смотрел в темноту.
Сон не приходил. Вместо сна было ожидание.
Он представлял себе Петербург. Он никогда там не был. Но в голове возникали образы: прямые улицы, как стрелы, высокие дома, люди в треуголках, холодная река. И среди этого холода - он, в лаптях и простой рубахе. Чужой среди своих.
Василий перевернулся на бок. Рядом тихо дышала Марфа. Она спала, отвернувшись к стене. Он видел, как дрожат её плечи. Она не спала. Притворялась.
-«Лишняя ноша», - вспомнил он её слова.
Да. Ноша. Он чувствовал, как плечи опускаются под невидимым грузом. Это не слава. Слава - это когда люди кричат «ура». А здесь… здесь будет холод, камень и одиночество. Он понял это так же ясно, как знал дату смерти Императрицы.
Он закрыл глаза. И снова увидел свечи.
Теперь он знал дату. Цифры всплыли в сознании четко, будто кто-то написал их огнем на внутренней стороне век.
Декабрь. Конец месяца. День святой великомученицы.
Василий открыл глаза. В избе было темно, только молния иногда освещала комнату синим светом, выхватывая из тьмы знакомые очертания: стол, лавку, спину жены.
-Прости, - прошептал он в темноту. Неизвестно кому. Богу ли. Жене ли. Себе ли.
Утром он встал до солнца. Оделся в дорогу. Взял суму, кусок черствого хлеба, нож. Еды было мало.
Марфа не проснулась. Он не стал будить. Прощаться словами было бы ложью. Это сделало бы уход легче, а он не должен быть легким. Он просто постоял у порога, перекрестился на иконы, потом на спящую жену. Задержал взгляд на её волосах.
Вышел на крыльцо. Воздух после грозы был свежим, пахло мокрой землей, озоном и грозовой водой.
Василий шагнул на дорогу. Грязь чавкнула под лаптем. Звук был громким в утренней тишине.
Он не оглянулся. Если бы оглянулся, увидел бы, что в окне стоит фигура. Марфа смотрела ему вслед, прижав ладонь к стеклу. Но Василий этого не видел. Он смотрел вперед, на восток, где за горизонтом лежал город, который должен был стать его тюрьмой и его храмом. Город из камня и крови.
Ветер подул ему в лицо. В этом ветре уже слышался звон колоколов. Далеких, петербургских. Железных.
Василий поправил суму на плече. Лямка врезалась в кожу. Он пошел. Рожь осталась позади. Золотая, живая. Начиналась дорога. Серая, прямая, бесконечная.
Продолжение
Ссылки на главы