22.02.26. / Печать Авеля | глава 2.
Дорога на Север
Тракт между Тулой и Санкт-Петербургом. Осень 1761 года.
Прошел год и четыре месяца.
Василий не считал дней. Он считал версты. Сначала лето сгорело, словно свеча, оплавилось золотом и утекло в землю. Следом пришла осень - грязная, вязкая, бесконечная. Дорога превратилась в реку из чернозема, где колеса телег тонули по ступицу, а лошади фыркали, выбиваясь из сил.
Лапти, в которых Василий вышел из дома, истлели за первый месяц. Теперь на ногах у него были грубые кожаные поршни, подаренные сердобольным ямщиком под Новгородом. Они холодили ноги, пропускали воду, но держались. Как и он сам.
Василий шел обочиной, сгорбившись под ветром. Ветер дул с севера, оттуда, куда он направлялся. Он нес запах соли, болотной воды и камня. Запах Петербурга.
Сума за плечами стала легче. Хлеб давно съеден. Теперь Василий питался тем, что давали в монастырях или на постоялых дворах за помощь. Он колол дрова, чинил заборы, носил воду. Работал молча. Когда спрашивали имя, отвечал:
— Василий.
— Откуда идешь, Василий?
— Издалека.
— Куда путь держишь?
— Куда глаза глядят.
Это была полуправда. Но полную правду он боялся произносить вслух. Слишком часто глаза людей менялись после его слов. Интерес сменялся страхом. Страх - подозрением. А подозрение в России кончалось кандалами.
Постоялый двор «Подвязье» встретил его вечером. Низкое строение, крытое соломой, дымилось трубой в низкое небо. Внутри было шумно, пахло дегтем, кислой капустой и потом.
Василий прошел в угол, сел на лавку у двери. хозяин, толстый мужик с рыжей бородой, кивнул ему:
— Чай пить будешь? Кипяток бесплатно, если сам себе нальешь.
— Буду, - ответил Василий. Голос его стал тише, глубже, чем год назад. Будто земля набралась в грудь.
Он сидел, грея руки о кружку. В углу кабака компания ямщиков играла в карты. Они громко спорили, стучали костяшками пальцев по столу.
— Говорю тебе, Матвей, болеет она! - горячился один, высокий, в синем кафтане.
— В Петербурге гонцы скачут как угорелые. Лекари со всей Европы съехались.
— Брешешь, - отмахивался Матвей.
— Императрица крепкая. Она нас всех переживет.
— А я слышал, дух испускает. Молитвы читают не отходя.
Василий закрыл глаза. Игла в затылке кольнула привычно. Тупая боль пульсировала в висках.
Свечи. Черная лента. Тишина.
Он знал, что они правы. Елизавета уходила. Срок близок. Декабрь на носу. Но сидеть здесь и слушать споры было невыносимо. Будто они обсуждали погоду, а не конец эпохи.
— Эй, богомолец! - окликнул его высокий ямщик.
— Ты чего молчишь? Из Киева идешь?
— Нет, - ответил Василий, не открывая глаз.
— А чего такой мрачный? Согрей душу, расскажи, что слышал.
Василий открыл глаза. Посмотрел на ямщика. Тот улыбался, ожидая байки.
— Слышал, что колеса у твоей телеги скрипят, - тихо сказал Василий.
— А завтра одно отвалится. На круче, за лесом.
Ямщик замер. Улыбка сползла с его лица.
— Ты чего это пугаешь? Телега новая. Ободья крепкие.
— Не в ободьях дело, - Василий допил чай, поставил кружку.
— В оси. Трещина внутри. Как жила гнилая.
В кабаке повисла тишина. Даже карты перестали шуршать.
— Ворожея нашли, - хмыкнул Матвей, но в голосе его не было веселья.
— Гони его, хозяин. Еще сглазит.
Василий встал. Ему не было места здесь. Он вышел на крыльцо. Ветер сразу ударил в лицо, выбил слезы.
— Эй! - крикнул ямщик вдогонку.
— Если соврешь — назад вернусь, кости переломаю!
Василий не ответил. Он знал, что не соврал. Дар не давал ему права на ошибку. Но каждое такое предсказание отрезало его от людей еще немного. Он становился чужим.
Ночь он провел в стогу сена за двором. Солома кололась, пахла мышами и пылью. Василий лежал, смотрел на звезды. Они здесь, на севере, казались другими. Более холодными, острыми, как ледяные иглы.
«Марфа, — подумал он.
— Что ты сейчас делаешь?»
Он представлял их избу. Печку, которая гудит. Марфу, которая месит тесто. Может, она плачет. Может, уже привыкла. Год и четыре месяца - срок большой. Женщина одна не живет. Она либо умирает внутри, либо становится твердой, как камень.
Василий повернулся на бок, зарываясь лицом в солому.
— Прости, - прошептал он в темноту.
Ветер ответил ему стоном.
***
Утром Василий проснулся от шума. У ворот постоялого двора стояла телега. Колесо лежало рядом, отломанное напрочь. Ось была перерублена трещиной, словно ножом.
Ямщики стояли вокруг, молчали. Высокий ямщик в синем кафтане увидел Василия, который выходил из сарая. Их взгляды встретились.
В глазах ямщика был ужас. Не злость. Именно ужас.
— Как ты узнал? - прошептал он, когда Василий поравнялся с ним.
— Видел, - ответил Василий и пошел дальше.
— Постой! - ямщик шагнул за ним.
— Ты кто? Святой? Колдун?
— Человек, - сказал Василий.
— Просто человек.
Он не оглядывался. Чувствовал спиной взгляды. Шепот начался сразу, как только он отошел на десять шагов.
«Вещий…» «Юродивый…» «Не к добру…»
Слухи бежали впереди него быстрее, чем он шел. К тому времени, как он подходил к Петербургу, его имя, возможно, уже шептали в караулках.
Петербург встретил его туманом.
Василий стоял на пригорке, глядя на город. Он ожидал увидеть камень. Но увидел призрак.
Дома выныривали из белой мглы, словно корабли. Шпили церквей резали небо, как пики. Нева была широкой, темной, неподвижной. От нее веяло такой холодностью, что Василий запахнул полу кафтана.
Здесь не пахло землей. Здесь пахло железом, краской, сырым гранитом и чужими духами.
Люди на дороге шли быстро, плотно кутались в плащи. Треуголки, мундиры, золотые пуговицы. Все было строгим, прямым, военным.
Василий поправил суму. Ноги гудели. За год и четыре месяца он прошел больше тысячи верст. Но сейчас, глядя на этот город-ловушку, он почувствовал себя меньше, чем был в своем поле под Тулой.
Здесь его голос мог затеряться в шуме колес. Или быть заглушенным выстрелом пушки.
— Куда теперь? - спросил он у прохожего, старого солдата с деревянной ногой.
Солдат окинул его взглядом: лохмотья, борода, глаза безумца.
— Тебе куда, служивый? К царю?
— К Императрице, - сказал Василий.
Солдат усмехнулся, сплюнул на мостовую.
— К ней просто так не ходят. К ней через генералов идут. А через генералов - через тюрьму.
— Мне в Тайную канцелярию, - настаивал Василий.
Солдат помолчал. Усмешка исчезла.
— Тогда иди прямо. До дворца. Там спросишь караул. Но помни, мужик: слово - как пуля. Вылетит - не поймаешь.
Василий кивнул. Шагнул на мостовую. Камень был холодным, скользким.
Где-то вдали, над городом, ударил колокол. Гулко, тяжело.
Василий вздрогнул. Этот звук был точь-в-точь как тот, что слышался ему в видении год назад.
Он шел вперед, оставляя позади грязные следы на чистом граните. Город смотрел на него тысячами окон. Слепых, темных глаз.
Василий знал: здесь его путь кончится. Или начнется по-настоящему.
В кармане его кафтана лежал кусок бересты. На ней углем было написано число.
Декабрь. 25 день.
Он еще не знал, что умрет не она, а он сам - для прежней жизни. Что Василий Васильев останется на этой дороге, а из тумана выйдет кто-то другой. Кто-то, кого назовут Авелем.
Ветер усилился. С Невы понесло мелким, колючим снегом. Первая зима вступала в свои права.
Продолжение
Ссылки на главы.