Марина сидела перед компьютером. Курсор мигал в строке «Отправить резюме».
Три недели она заполняла анкеты. Искала вакансии. Смотрела, что требуют от бухгалтеров в две тысячи двадцать шестом году.
Василий спал в соседней комнате. Храпел — как каждую ночь последние тридцать лет.
— Ты справишься, — сказала она себе.
Тишина.
— Тебе пятьдесят четыре. Если не сейчас — то когда?
Тишина.
Она нажала кнопку. Резюме ушло.
Экран мигнул. «Ваша заявка принята».
Марина закрыла ноутбук. Руки не дрожали.
Марина положила диплом на стол. Синяя корочка легла между кофейником и сахарницей – ровно посередине.
Василий опустил газету.
– Это что?
– Мой диплом. Инженер-экономист. Девяносто шестой год.
Он смотрел на неё так, будто она заговорила на другом языке. Четверть века эта корочка лежала в шкафу, за зимними одеялами. Марина и сама почти забыла о ней.
– И зачем ты его достала?
Пальцы разгладили скатерть перед ней. Ткань была ровной, но руки всё равно двигались – вправо, влево.
– Я выхожу на работу.
Тишина. Только часы на стене – тик, тик, тик.
– Куда? – Василий положил газету рядом с чашкой. Аккуратно, будто боялся её помять.
– В бухгалтерию. Логистическая компания. Мне позвонили вчера – берут.
– Позвонили? Тебе?
– Я отправила резюме. Три недели назад.
Он откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. Марина знала этот жест – так он делал, когда готовился спорить.
– Я не понимаю. Зачем тебе работа? Я же зарабатываю. Нам хватает.
– Дело не в деньгах.
– А в чём тогда?
Она взяла чашку. Кофе уже остыл, но всё равно сделала глоток. Нужна была пауза – секунда, чтобы подобрать слова.
– Катя уехала год назад. Дом пустой. Я встаю утром – и не понимаю, зачем.
– Как это? У тебя же дел полно. Готовка, уборка, дача...
– Вася. Мне пятьдесят четыре года. Я не хочу, чтобы моя жизнь была про готовку и уборку.
Он смотрел растерянно. Без злости, без обиды. Просто не мог взять в толк, о чём она вообще говорит.
– Ты же всегда этим занималась. И ведь нормально было.
– Тебе было нормально. Мне – нет.
– Почему ты раньше не говорила?
А что тут скажешь? Четверть века она просыпалась в шесть утра, чтобы собрать его на работу. Столько лет готовила завтраки, обеды, ужины. Всё это время стирала его рубашки, гладила его брюки, помнила о его таблетках от давления.
И всё это время теряла себя – медленно, незаметно, по кусочку в день.
– Я говорила, – произнесла она тихо. – Ты не слышал.
– Когда? Когда ты говорила?
Марина посмотрела в окно. Февральское солнце било в стекло – яркое, холодное.
– Когда Кате было семь, я хотела вернуться на работу. Ты сказал – зачем, справляемся же. Когда ей было двенадцать, я записалась на курсы бухгалтеров. Ты сказал – глупости, лучше дома побудь. Когда ей исполнилось восемнадцать и она поступила в институт, я снова заговорила о работе. Ты сказал – подожди, скоро внуки будут.
Она повернулась к нему.
– Внуков нет. Катя живёт в Москве. Ей уже двадцать девять, и она не торопится. А я всё ещё жду.
Василий не ответил. Пальцы постукивали по краю газеты – нервно, быстро.
– Ты что, обижена на меня?
– Нет.
– Тогда что? Я что-то сделал не так?
Господи, как ему объяснить? Злиться на него не получалось. Он ведь не был плохим мужем. Не пил, не бил, не изменял. Работал, приносил деньги, чинил что-то по дому. По меркам их поколения – идеальный муж.
Но за эти годы она потеряла себя. По капле, по дню.
– Ты ничего не делал, Вася. В том-то и проблема. Ты просто жил свою жизнь. А я жила твою.
– Это как?
– Твой завтрак. Твой обед. Твои рубашки. Твои друзья, которые приходят смотреть футбол. Твоя дача, на которой я пашу всё лето. Твоя мама, которую я возила к врачам шесть лет.
– Моя мама тебе что, мешала?
– Не мешала. Но это была твоя мама. Не моя.
Он встал из-за стола. Прошёл к окну, постоял там, глядя на улицу.
– Не понимаю, – сказал он наконец. – Мы же нормально жили. Квартира есть, машина есть, на море ездим каждый год. Чего тебе ещё не хватает?
Марина тоже поднялась. Подошла к нему, но не вплотную – на расстоянии вытянутой руки.
– Меня. Мне не хватает себя.
***
Он молчал долго. Смотрел в окно, будто там были ответы. Марина ждала.
– И что, – он повернулся к ней, – ты уже всё решила? Без меня?
– Да.
– То есть моё мнение тебя не интересует?
– Интересует. Но не изменит моего решения.
Пальцы его сжали край газеты. Злость? Обида? Разобрать не получалось.
– Это как-то... – он запнулся, подбирая слово. – Неправильно это, Марина. Жена должна советоваться с мужем.
– Я советовалась. Столько лет. И столько лет слышала «нет».
– Я не говорил «нет»!
– Ты говорил «зачем», «не надо», «лучше дома». Это и есть «нет».
Василий провёл ладонью по лысеющей голове. Жест беспомощный, почти детский.
– Ты меня ставишь перед фактом. Как... как будто я никто.
– Я четверть века была «никто», Вася. Просто ты этого не замечал.
Слова вышли жёстче, чем она хотела. Но отступать было поздно. Диплом лежал на скатерти, собеседование назначено на понедельник.
– Ты несправедлива, – сказал он глухо. – Я работал. Деньги приносил. Семью содержал.
– И спасибо тебе за это. Но разве я не работала? Просто мой труд не оплачивался.
– Какой труд? Дома сидеть?
Голос остался ровным.
– Встать в шесть. Приготовить завтрак. Убрать квартиру. Постирать. Погладить. Приготовить обед. Сходить в магазин. Забрать Катю из школы. Помочь с уроками. Приготовить ужин. Помыть посуду. Погладить твою рубашку на завтра. Лечь в двенадцать. Встать в шесть.
Она загибала пальцы – один за другим.
– И так каждый день. Без выходных, без отпуска, без больничных.
– Но это же... это же семья. Все так живут.
– Не все, Вася. Некоторые живут по-другому.
Он снова сел. Взял газету, посмотрел на неё, отложил. Руки не находили места.
– И что теперь? – спросил он. – Ты будешь работать, а я?
– А ты научишься варить себе кашу. Или я буду оставлять тебе обед. Разберёмся.
– Это же... это ведь ненормально. Жена на работе, муж дома один.
– Ты же сам на работе. С восьми до шести. Чем мой рабочий день отличается от твоего?
Он не нашёл, что ответить.
***
Марина налила себе ещё кофе. Она готовилась к этому разговору неделю. Репетировала перед зеркалом, записывала аргументы в блокнот. И всё равно боялась, что голос сорвётся, что заплачет, что отступит.
Но нет. Слова выходили ровно, одно за другим.
– Я не ухожу от тебя, – сказала она, садясь напротив. – Не прошу развода. Не собираюсь жить отдельно.
Василий поднял глаза.
– Тогда что ты делаешь?
– Возвращаюсь к себе.
Он нахмурился.
– Что это значит?
– Значит, что я буду работать. Зарабатывать свои деньги. Иметь своих коллег, свои задачи, свои разговоры. Не только о том, что приготовить на ужин.
– У тебя же и так были разговоры. С соседками, с подругами...
– О чём? О ценах в магазине? О том, чья свекровь вреднее? Это не жизнь, Вася. Это существование.
Он поморщился.
– Ты преувеличиваешь. Многие женщины так живут и счастливы.
– Может быть. Но я – нет.
Пауза затянулась. Часы тикали, солнце ползло по скатерти, кофе в чашке остывал.
– Ты могла бы сказать раньше, – произнёс он наконец. – Я бы... я бы что-нибудь придумал.
– Я говорила, Вася. Много раз.
– Я не помню.
– Вот именно.
Он опустил голову. Пальцы теребили край газеты – рвали её на мелкие клочки.
– Я не хотел тебя обидеть. Никогда.
– Знаю.
– Просто... так было удобно. Тебе вроде нормально, мне нормально. Зачем что-то менять?
– Тебе было нормально. Мне – нет. Но я молчала, потому что так проще. А теперь не хочу молчать.
Марина взяла синюю корочку. Провела пальцем по буквам – «Инженер-экономист». Тридцать лет назад она была полна надежд. Казалось – впереди карьера, интересная работа, коллеги, командировки. А потом Катя, и декрет, и «посиди ещё немного», и годы полетели один за другим.
– Ты жалеешь? – спросил Василий. – Что вышла за меня?
– Нет. Катя – лучшее, что было в моей жизни. И ты... ты неплохой человек, Вася. Просто мы как-то незаметно перестали быть равными. Ты – муж, кормилец, глава семьи. А я – обслуга.
– Не говори так.
– Это правда. Ты уходил на работу – я убирала. Ты приходил с работы – я кормила. Ты ложился спать – я мыла посуду. Твой день заканчивался в шесть вечера. Мой – в полночь.
Он не ответил.
– Я не прошу, чтобы ты понял, – продолжила она. – Может, ты и не сможешь. Ты никогда не был в моей шкуре. Но я прошу, чтобы ты принял. Хотя бы попытался.
***
Василий поднялся. Прошёлся по кухне – три шага туда, три обратно. Остановился у плиты, потрогал чайник.
– И когда ты выходишь?
– В понедельник. Испытательный срок – месяц.
– Понедельник – это через три дня.
– Да.
Он повернулся к ней.
– А если не получится? Ты же столько лет не работала. Всё изменилось. Компьютеры, программы...
– Я училась. Последние полгода. Онлайн-курсы.
Он замер.
– Полгода? Ты полгода готовилась – и ничего не сказала?
– Ты бы отговорил. Как всегда.
– Я бы...
Он осёкся. Потому что знал – она права.
– Марина, – он подошёл к ней, сел рядом. – Я не хочу ссориться. Но это всё... это слишком быстро. Мне нужно время.
– У меня его уже нет. Мне пятьдесят четыре. Если не сейчас – то когда?
– Но...
– Вася. Я не прошу разрешения. Я ставлю тебя в известность.
Он вздрогнул.
– Ты изменилась.
– Нет. Я просто перестала притворяться.
Марина встала. Взяла диплом, положила его в сумку – ту, что стояла в прихожей. Вернулась на кухню.
– Я иду в магазин. Нужно купить кое-что к ужину.
Василий смотрел на неё – растерянный, руки вдоль тела.
– То есть всё? Разговор окончен?
– Да. Я сказала всё, что хотела.
– А я? Мне уже нечего сказать?
– Скажи.
Он открыл рот – и закрыл. Потом снова открыл.
– Я... не знаю, что сказать.
– Тогда подумай. У тебя три дня.
Она обмотала шарфом шею. Надела куртку. Василий стоял в дверях кухни – большой, растерянный.
– Марина.
– Да?
– Ты... ты же вернёшься?
Губы дрогнули.
– Конечно. Я же не ухожу от тебя. Я возвращаюсь к себе.
Дверь закрылась. Марина стояла на лестничной площадке, слушая, как затихает эхо.
Воздух в подъезде был холодный, февральский. Но дышалось легко – впервые за долгие годы.
***
Прошёл месяц.
Марина выходила из дома в восемь. Возвращалась в семь. Между этими двумя точками была её новая жизнь – таблицы, отчёты, совещания, кофе из автомата, разговоры с коллегами.
Дома изменилось немногое. Василий научился разогревать еду в микроволновке. Иногда сам варил пельмени. По выходным они по-прежнему ездили на дачу, только теперь Марина работала там два часа вместо целого дня.
Он до сих пор не понимал. Спрашивал каждый вечер:
– Устаёшь?
– Да. Но это другая усталость.
– Какая другая?
– Моя.
Он качал головой, но уже не спорил.
По вечерам они сидели на кухне – как раньше. Только теперь разговоры были другими. Она рассказывала про работу, про коллег, про случаи в офисе. Он слушал – сначала нехотя, потом внимательнее.
– Эта твоя Людмила, – сказал он однажды, – она вроде нормальная.
– Нормальная. Мы вместе обедаем.
– Раньше у тебя таких подруг не было.
– Раньше у меня вообще ничего своего не было.
Он промолчал.
Марина смотрела на него – на этого мужчину, с которым прожила тридцать лет.
– Вася.
– Что?
– Ты злишься на меня?
Он подумал.
– Не знаю. Наверное, нет. Скорее... не понимаю.
– И не поймёшь. Но это уже неважно.
Она допила чай. Встала, чтобы помыть чашку.
– Знаешь, – сказал он в спину, – я вчера видел Петровича. Ну, соседа. Он спросил, как ты.
– И что ты ответил?
– Сказал, что ты работаешь. Он удивился. Говорит – а кто готовит? Я сказал – сам иногда.
Она обернулась.
– И что он?
– Посмотрел как на больного. Сказал – ну ты даёшь.
Марина кивнула. Повернулась к раковине.
– А ты?
– Что – я?
– Ты что ему ответил?
Пауза.
– Ничего. Пожал плечами.
Она включила воду. Он до сих пор не понимал. Может, никогда и не поймёт.
Василий поднялся. Взял со стола тарелку – свою – и понёс к раковине.
Четверть века она мечтала об этом жесте. О том, чтобы он хоть раз убрал за собой сам, без напоминаний.
И вот – он сделал это.
Мелочь? Может быть. Но с мелочей всё начинается.
Тарелка звякнула о раковину. Василий открыл воду.
– Покажешь, как включать посудомойку? – спросил он, не оборачиваясь.
– Покажу.
Марина стояла у стены, скрестив руки, и смотрела, как муж неуклюже трёт тарелку губкой. Четверть века она делала это сама. Теперь – его очередь учиться.
Синяя корочка лежала на полке в прихожей. Диплом. Девяносто шестой год. Она больше не прятала его в шкаф.
Сейчас читают: