Не утром — утром не получилось. Утром я жарила оладьи, потому что Полина ест только оладьи, а Лёша ест всё, кроме оладий, и ему я варила кашу. Потом собирала Лёшу в школу, потому что он забыл физкультурную форму, и пока искала её в шкафу, Полина пролила компот на кота. Кот орал. Полина плакала. Я вытирала и кота, и пол, и Полину.
Борис ушёл на работу в восемь пятнадцать. Поцеловал воздух рядом с моей щекой, сказал «пока» и закрыл дверь.
Я даже не обернулась. Руки были в тесте.
А потом я села. Просто села на табуретку посреди кухни и посмотрела вокруг. Гора посуды в раковине. Кастрюля с пригоревшей кашей на плите. Мокрый кот под батареей. Стол в пятнах компота.
И тут я поняла, что мне тридцать четыре года, и я не помню, когда последний раз сидела просто так. Без тряпки в руках. Без списка в голове. Без чьего-то голоса, которому что-то нужно.
Я достала тетрадный листок. Обычный, в клетку. Взяла синюю ручку и разделила лист пополам. Слева написала «Я». Справа — «Борис».
И начала писать.
Готовка завтрака. Сборы Лёши. Сборы Полины в садик. Отвести Полину. Вернуться. Посуда. Стирка. Развесить бельё. Пропылесосить. Помыть полы. Протереть пыль. Сходить за продуктами. Приготовить обед. Забрать Полину. Покормить. Уложить на тихий час. Погладить рубашки Борису. Забрать Лёшу. Проверить уроки. Ужин. Помыть посуду после ужина. Уложить Полину. Почитать Лёше. Собрать портфель. Вынести мусор. Разобрать сушилку. Записать к стоматологу. Оплатить коммуналку. Подарок однокласснику. Обувь в ремонт.
Ручка давила на бумагу так, что на обратной стороне проступали борозды.
Я писала и писала. Стирка штор — раз в месяц. Мытьё окон. Разморозка морозилки. Прививки. Родительские собрания. Лекарства, когда болеют. Ночные подъёмы к Полине. Запись к педиатру. Лёшины кроссовки, из которых он вырос.
Сорок два пункта.
Я пересчитала дважды. Сорок два.
Потом посмотрела на правую колонку. «Борис». Пусто. Белый квадрат в голубую клетку. Я покрутила ручку в пальцах. Подумала. Нет, правда подумала — может, я что-то забыла? Может, он что-то делает, а я не замечаю?
Мусор? Нет, мусор я выношу сама, потому что «я потом», а потом — это никогда. Лампочки? Одну лампочку в коридоре он менял в октябре. Одну.
Я написала «0» и обвела в кружок.
Листок к холодильнику прижал жёлтый магнит-ананас с отколотым хвостиком — Лёша купил его на школьной ярмарке за двадцать рублей.
И я пошла забирать Полину из садика.
***
Борис пришёл в семь. Как всегда. Куртку бросил на крючок, ботинки не развязывая стянул, прошёл на кухню. Я стояла у плиты. Котлеты шипели на сковородке, и запах подгоревшего масла висел под потолком.
– Привет, – сказал он и потянулся к холодильнику за пивом.
Я не ответила. Просто ждала.
Он открыл дверцу. Увидел листок. Жёлтый ананас на белом.
– Это что?
– Прочитай.
Борис прочитал. Я видела, как его глаза двигались сверху вниз по левой колонке. Долго. Сорок два пункта — это долго. Потом его взгляд перескочил вправо. «Борис. 0».
Он хмыкнул. Почесал затылок.
– Ну и что это?
– Это наш день, – сказала я. – Мой и твой.
– Зин, ну ты серьёзно? Ты же сама хотела сидеть дома. Я работаю, между прочим.
– Ты приходишь в семь и ложишься на диван.
– Я устаю!
– А я не устаю?
Он посмотрел на меня так, будто я спросила что-то странное. Будто я спросила, мокрая ли вода.
– Ну это же… – он махнул рукой. – Ну это женская работа. Мама моя так же всё делала. И нормально. Никаких списков не вешала.
Горло перехватило. Я хотела сказать, что его мама живёт одна и звонит мне, а не ему, когда ей плохо. Что его мама однажды сказала мне на кухне: «Не повторяй мою ошибку». Но я промолчала. Котлеты шипели. Борис достал пиво, закрыл холодильник и ушёл в комнату.
Листок качнулся от движения дверцы. Жёлтый ананас держал.
Вечером я мыла посуду. Борис лежал на диване и листал телефон. Из детской доносился голос Полины — она разговаривала с куклой. Лёша делал уроки. Нормальный вечер. Обычный. Десять лет таких вечеров.
Я закрыла кран. Вытерла руки. Посмотрела на свои ладони. Трещинки от бытовой химии. Сухая кожа. Родинка на левом запястье, которую Борис когда-то целовал.
Когда-то.
Я достала телефон и позвонила маме.
– Мам, я завтра приеду. На три дня.
Тамара Петровна помолчала. Она всегда молчала, когда понимала больше, чем я говорила.
– Приезжай, – сказала. – Пироги испеку.
***
Я собрала сумку после того, как дети уснули. Небольшую — три футболки, зубная щётка, зарядка. И книжку. Я не помнила, когда последний раз читала книжку не на бегу, не по диагонали, не засыпая на третьей странице.
Утром разбудила Лёшу в семь. Объяснила: мама уезжает к бабушке, папа за главного. Лёша посмотрел на меня круглыми глазами.
– А кто будет готовить?
– Папа.
Лёша моргнул. Подумал.
– А он умеет?
Я не знала, что ответить. За десять лет Борис приготовил яичницу. Один раз. В две тысячи восемнадцатом. Лёше тогда был год, и яичница подгорела, и Борис сказал: «Ну вот видишь, это не моё».
Не его.
Полину я разбудила в полвосьмого. Одела, заплела косички, поставила перед ней тарелку с оладьями. Борис вышел из спальни, зевая.
– Ты серьёзно уезжаешь?
– Серьёзно.
– Из-за списка?
– Из-за десяти лет.
Он тут же поднял руки, будто сдаётся.
– Ладно, ладно. Езжай. Справлюсь. Подумаешь.
Я поцеловала Полину в макушку. Лёшу обняла. Он прошептал:
– Мам, а ты точно вернёшься?
– Через три дня, – сказала я. – Точно.
В прихожей я надела куртку. Взяла сумку. Посмотрела на ряд детских сапожек на полке. Маленькие, в ряд, как солдатики.
Борис стоял в дверях кухни. Пил кофе. На его лице было выражение, с которым люди уходят на экзамен, к которому не готовились.
– Где что лежит, знаешь? – спросила я.
– Да найду, Зин. Не маленький.
Я вышла. Закрыла дверь. И выдохнула только когда села в автобус. Долго, медленно — будто копила этот выдох десять лет.
***
У мамы пахло пирогами с капустой. Всегда пахло. Тамара Петровна открыла дверь в своём фартуке в горошек, поправила очки на цепочке и ничего не спросила. Просто обняла.
Я легла на старый диван с вязаным пледом. Тикали настенные часы. Герань на подоконнике. Тишина. Никто ничего не хотел. Никто не звал. Никто не пролил.
Странное чувство. Как выйти из воды — тело вдруг лёгкое, и ты только тогда понимаешь, как давило.
Мама принесла чай. Села рядом.
– Рассказывай, – сказала она. – Или не рассказывай. Как хочешь.
Я рассказала. Про список. Про сорок два пункта. Про ноль. Про «женскую работу». Мама слушала, не перебивала. Только очки поправляла.
– Его мама так же жила, – сказала я. – И он думает, что это нормально.
– А его мама одна живёт, – ответила Тамара Петровна. – Давно. И знаешь, что я тебе скажу? Она не потому одна, что муж помер. А потому что однажды устала.
Я промолчала.
– Ты не виновата, что тебе тяжело, – сказала мама. – Но ты виновата, если молчишь ещё десять лет.
Первый день я спала. Просто спала. Днём, вечером, ночью. Как больная. Тело требовало. Мама будила меня только на еду.
Борис не звонил. Я проверяла телефон — ни звонка, ни сообщения. Наверное, справляется. Или гордый. Или и то и другое.
На второй день я прочитала полкниги. Потом пошла гулять. Одна. Без коляски, без списка покупок, без «мам, подожди!». Просто шла. Январский воздух жёг щёки, и вдруг подумалось — я не выходила из дома одна уже… сколько? Год? Два?
Телефон зазвонил в четыре часа.
Борис.
Я нажала «ответить» и услышала не его голос. То есть его, но другой. Тихий. Без обычного «ну» в начале.
– Зин.
– Да.
– Посудомойка сломалась.
Пауза.
– И? – спросила я.
– И я не знаю, как вызвать мастера. Ты обычно… ну… звонишь куда-то.
Я зажала губами улыбку. Не смешно. Совсем не смешно. Но что-то внутри дрогнуло.
– В контактах «Мастер Сергей». Позвони ему.
– Ладно. И ещё…
Пауза была длиннее. Я слышала, как Полина на заднем фоне что-то требовала.
– Лёша спрашивает, когда ты вернёшься. Каждые полчаса. Я уже не знаю, что ему говорить.
– Через день.
– И ещё, Зин… – он замолчал. А потом сказал тихо: – Они ели макароны. Три раза. Я больше ничего не умею.
Я закрыла глаза. Тамара Петровна смотрела на меня из кресла поверх очков. Не вмешивалась.
– Свари рис, – сказала я. – Залей водой, два к одному, на маленьком огне, двадцать минут. Не мешай. Курицу нарежь кубиками и обжарь на сковородке. Соль, перец. Всё.
– Два к одному — это что к чему?
– Воды два стакана. Риса один.
Он молчал. Я слышала, как он дышит. Потом:
– Я не знал, что ты столько всего делаешь. Каждый день. Вот реально — каждый день.
Я ничего не сказала. Положила трубку. Мама молча протянула мне чашку чая.
– Дошло? – спросила она.
– Не знаю, – ответила я. – Может, дошло. А может, просто испугался.
***
Я вернулась на третий день, к обеду.
Открыла дверь ключом. В прихожей — Лёшины кроссовки не на полке, а под вешалкой. Полинин комбинезон на полу. Куртка Бориса висела, но криво, одним рукавом.
На кухне — раковина. Посуда горой. Кастрюля на плите с чем-то засохшим. Стол в крошках. Пол липкий.
Но пахло рисом.
Полина бросилась мне в ноги.
– Мама! Мамочка! Папа не умеет косички! Он сделал хвостик, и он кривой! Смотри!
Хвостик и правда был кривой. Резинка почти сползла.
Лёша вышел из комнаты. Молча обнял. Крепко. Уткнулся лицом мне в живот. Я положила руку ему на вихор.
– Мам, не уезжай больше, – сказал он в мою куртку. – Или, если уезжаешь, забери меня.
Борис стоял в дверях кухни. Как три дня назад. Только без кофе. И без выражения «справлюсь».
Он выглядел уставшим. По-настоящему. Щетина стала гуще, под глазами — тяжёлые веки. Футболка в каком-то пятне.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Пауза. Полина тянула меня за руку. Лёша не отпускал.
– Я рис сварил, – сказал Борис. – Два к одному.
– Я чувствую.
Он почти улыбнулся. Почти.
– Зин, иди, посмотри на холодильник.
Я прошла на кухню. Мимо горы посуды. Мимо липкого пола. К белому холодильнику.
Мой список висел на месте. Сорок два пункта. Жёлтый ананас с отколотым хвостиком. Всё как было.
А рядом — второй листок. Из того же тетрадного блока. Тот же почерк, только крупнее — Борис всегда писал крупно, как школьник. Сверху: «Мои дела».
Я прочитала.
Первый пункт: «Посуда (вечером)». Второй: «Мусор». Третий: «Забирать Лёшу из школы (вт, чт)». Четвёртый: «Купить продукты (суббота)». Пятый: «Ужин по пятницам». Шестой: «Разобраться с посудомойкой».
Шесть пунктов.
Пальцы остановились в сантиметре от листка. Я не сразу коснулась. Перечитала ещё раз. Шесть. Не сорок два. Не двадцать. Даже не десять.
Шесть.
– Я знаю, что мало, – сказал Борис за моей спиной. – Я не дурак. Я вижу, сколько у тебя.
Я обернулась. Он стоял в дверях и скрёб затылок.
– Но я написал то, что точно буду делать, – сказал он. – Не для галочки. По-настоящему.
Я смотрела на него. На пятно на футболке. На щетину. На его руки — крупные, с короткими пальцами, которые три дня варили макароны и делали кривые хвостики.
– Это мало, – сказала я.
– Я знаю.
– Сильно мало.
– Я знаю, Зин.
– Десять лет был ноль. Теперь шесть. И ты хочешь, чтобы я обрадовалась?
Он не ответил сразу. Полина протиснулась мимо него и полезла мне на руки. Я подняла её машинально — десять лет привычки, автомат.
– Я не хочу, чтобы ты обрадовалась, – сказал Борис. – Я хочу, чтобы ты осталась.
Я стояла с Полиной на руках, перед холодильником с двумя списками. Сорок два и шесть. Жёлтый ананас с отколотым хвостиком держал оба листка — они касались друг друга краями.
Борис вышел из кухни. Я услышала, как он открыл кран в ванной. Потом звук посуды — он начал мыть. Криво, наверное. Медленно. Но начал.
Лёша заглянул на кухню.
– Мам, папа посуду моет. Это странно.
– Это нормально, – сказала я. – Это нормально, Лёш.
***
Прошёл месяц.
Борис вымыл посуду четырнадцать раз. Я считала. Не специально — просто считала. Мусор выносит через раз. Лёшу забирает по вторникам, четверги пока пропускает. Продукты в субботу — купил дважды, оба раза забыл масло. Ужин по пятницам — был один раз. Пельмени. Из пачки. Но горячие.
Посудомойку починил.
Список на холодильнике висит. Оба. Жёлтый ананас держит. Мой — сорок два пункта, я не стала ничего вычёркивать. Его — шесть. Он тоже не вычёркивал, не дописывал. Шесть.
Иногда я стою перед холодильником и смотрю. Сорок два и шесть. Тридцать шесть пунктов разницы. Мои ладони всё ещё в трещинках. Мой день всё ещё начинается с оладий и каши.
Но теперь по вечерам я иногда слышу, как на кухне гремит посуда. И это не я.
Сейчас читают: