Часть 11. Глава 6
Валя закрыла глаза. Выбора у неё не было.
– Я согласна, – сказала она обречённым голосом.
Госпиталь размещался в старом здании городской больницы – трёхэтажном, кирпичном, с облупившейся краской и выбитыми кое-где стёклами, заколоченными фанерой. Раньше здесь, наверное, было тихо и уютно – росли тополя во дворе, стояли скамеечки, гуляли выздоравливающие. Теперь двор был заставлен санитарными машинами, грузовиками и военной техникой. Везде сновали люди в форме – врачи, медсёстры, санитары и, конечно же, раненые: кто на костылях, кто с забинтованными верхними конечностями. Воздух был наполнен запахами лекарств, крови, гниения, пота и смерти.
Парфёнову ввели через чёрный ход, провели узким коридором до кабинета главврача. Им оказался пожилой мужчина с усталыми глазами и седыми, давно не стриженными волосами, торчащими из-под медицинской шапочки. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и пил остывший чай из гранёного стакана.
– Вот, привели, – сказал офицер, который сопровождал Валь.
Главврач поднял глаза, окинул Валь быстрым, цепким взглядом.
– Вы русская медсестра?
– Так точно, – ответила Валя.
– Как зовут?
– Валентина Парфенова.
– Каков опыт?
– Эвакуационный взвод на линии фронта, полевой госпиталь. До этого – военный госпиталь и, раньше, отделение неотложной помощи крупной клиники в Санкт-Петербурге, – она говорила это спокойно, не боясь, что данная информация может каким-то образом раскрыть военную тайну. Вроде бы в этих данных ничего особенного не было.
Главврач кивнул, словно ожидал именно такого ответа.
– Хорошо, – он встал, обошёл стол. – Здесь у нас бардак, как везде. Раненые поступают каждый день, убитых тоже хватает. Местные врачи работают на износ. Будешь помогать. Перевязки, уколы, операции – всё, что скажут. – Он посмотрел на неё в упор. – Понимаешь, кто тут главный?
– Вы?
– Именно. Зовут меня Николай Алексеевич Дударь. Если попытаешься сбежать или навредить – расстрел на месте. Без суда и следствия. Это не угроза, это правило, – сказал он.
– Я не собираюсь бежать, – устало ответила Валя. – Мне некуда.
Главврач хмыкнул, но ничего не сказал. Вместо этого подошёл к двери, открыл её и крикнул в коридор:
– Агата! Прими новенькую!
Через минуту в кабинет вошла полная женщина в давно не стираном халате, с усталым, но живым лицом. На вид лет сорок, руки красные, немного опухшие от постоянной тяжёлой работы.
– Это Валентина Парфенова, – представил главврач. – Медсестра. Пленная. Говорит, большой опыт работы. Проверить, и, если не врала, в дело. Определи её пока в перевязочную к Степанычу. И проследи, чтобы форму ей выдали.
Агата, у которой на груди висел бейджик с обозначенной должностью – «старшая медсестра», окинула Валю взглядом без особого интереса, скорее оценивающе – что за человек, справится ли. Статус военнопленной был ей, кажется, совершенно неинтересен.
– Пойдём, – сказала она коротко и первой вышла из кабинета.
Парфёнова пошла за ней.
Коридоры госпиталя были похожи на все подобные медицинские учреждения мира – та же суета, те же запахи, те же стоны за дверями. Только язык другой, да форма на медперсонале немного отличалась: здесь явно пытались соответствовать западноевропейским стандартам, да только всё выглядело очень нище и убого. Валя чувствовала себя призраком, который идёт среди живых, но сам к ним не принадлежит.
Агата привела её в небольшое складское помещение, заставленное шкафами с халатами и медицинскими принадлежностями.
– Переодевайся, – приказала старшая медсестра, кивнув на грязную форму Вали. – Твое выбросишь. Сейчас дадим тебе что-нибудь получше.
Валя стянула с себя куртку, штаны, осталась в исподнем.
Агата осмотрела её критическим взглядом, отрицательно помотала головой, вышла в коридор и кого-то позвала. Вскоре она вернулась еще одной женщиной в форме медсестры.
– Это Богдана. Она тебе поможет, – сказала старшая медсестра и ушла.
– Халатик накинь. Пойдем, – сказала Богдана и повела Валю в конец коридора. Там оказалась душевая для медперсонала. – Давай, искупайся по-быстренькому, потом переоденешься и на работу.
Впервые более чем за трое суток Валя Парфенова приняла душ. Тело испытывало огромное облегчение и даже наслаждение от упругих струй горячей воды. Медсестра подумала, что хорошо бы постоять здесь еще хотя бы полчасика, но, увы. Она быстро помылась, старательно вытерлась вафельным полотенцем, переоделась во все чистое и предстала перед Богданой совершенно обновленным человеком. Правда, теперь захотелось есть, но Валя решила потерпеть. «Уж всяко голодной не оставят», – подумала она.
После душа Богдана отвела Парфенова обратно на склад, выдала ей чистый комплект одежды и молча наблюдала за тем, как пленная переодевается. потом не выдержала и сказала:
– Ты это… Не дёргайся, короче. Здесь все работают. Враги – они только на фронте. А здесь – мы все просто люди, которые пытаются вытащить с того света таких же людей. Поняла?
Валя кивнула.
– И вообще, – Богдана заговорщически понизила голос. – Я… – она замолчала и опасливо оглянулась на дверь. – У меня папа русский и вся его родня живет в Вологодской области. Я вот думаю, когда все это кончится, туда поехать. Здесь у меня только мама, но она уже старенькая. Хочу ее с собой забрать, а больше никого не осталось.
Парфенова понимающе покивала головой. Говорить она ничего не стала.
– Пойдём, покажу, что делать, – сказала Богдана.
Перевязочная, куда привела её коллега, находилась на первом этаже, в конце длинного коридора. Это была большая комната с тремя столами, залитая резким светом ламп дневного света. Запах здесь стоял такой, что у неподготовленного человека сразу начинало кружиться голова: йод, хлорка, кровь, гной, прелая плоть и ещё что-то сладковато-тошнотворное, что Валя знала слишком хорошо – запах смерти, которая ещё не наступила, но уже пришла.
За одним из столов работал пожилой мужчина в очках, с усталым, землистым лицом. Он перевязывал культю солдату, который сидел на стуле, стиснув зубы и глядя в одну точку. Увидев Клаву, мужчина кивнул, не отрываясь от дела.
– Богуслав Степаныч, это Парфенова. Новенькая. Главный сказал – к тебе в помощь, – сказала Богдана. – Пленная, но медик опытный. – После этого она повернулась к Вале и приободрила ее с легкой улыбкой: – Богуслав Степаныч наш терапевт, очень опытный. Думаю, ты сама во всем разберешься, – после чего быстро ушла.
Богуслав Степаныч мельком глянул на Парфёнова, потом снова уткнулся в рану.
– Руки мыла? – спросил коротко.
– Нет ещё, – ответила Валя.
– В углу раковина. Мой. Потом перчатки возьми в шкафу и становись ко второму столу. Сейчас привезут бойца с осколочными. Он уже час ждет. У нас тут рук не хватает.
Парфёнова подошла к раковине, намылила руки по локоть, тщательно смыла. В зеркале на стене мелькнуло её собственное отражение – осунувшееся, серое лицо, тёмные круги под глазами, Нерасчесанные после души волосы, убранные кое-как под шапочку. Она отвернулась. Сейчас не до себя.
Перчатки, маска. Всё знакомо до автоматизма. Валя подошла ко второму столу. Не прошло и пяти минут, как двое санитаров принесли пациента. Это был молодой парень, почти мальчишка, с бледным, залитым потом лицом. Нога была замотана окровавленным бинтом, наспех, кое-как. Валя размотала повязку и сморщилась: осколочное ранение голени, глубокое, с повреждением мягких тканей, началось нагноение. Если не обработать как следует, солдат может лишиться ноги.
Она принялась за работу. Сначала вела обезбол. Затем промывка, удаление некротизированных тканей, антисептик, дренаж, свежая повязка. «Трёхсотый» молчал, только иногда вздрагивал, когда Валя касалась особенно болезненных мест. Наконец она закончила.
– Готово, – сказала она громко, чтобы услышал Богуслав Степаныч. – Рана обработана. Нужен антибиотик, внутримышечно, и наблюдение. Если температура поднимется – срочно резать дальше.
Терапевт, который уже закончил с культей и мыл руки, обернулся. Посмотрел на её работу, на ровные слои повязки.
– Неплохо, – сказал коротко. – Дело свое знаешь. Следующий ждёт в коридоре, вези сюда.
Так началась её первая смена.
Она длилась десять часов. Столько Валя Парфёнова, оказавшись по другую линию фронта, трудилась с маленькими перерывами. За все это время ее лишь однажды Богдана отвела в столовую, где кормили супом из брикетов и прочими продуктами натовского сухпайка, дали вволю напиться воды и отправили обратно вкалывать.
Дальше всё слилось в один непрекращающийся поток. Перевязки, уколы, обработка ран, помощь при операциях, когда Богуслав Степаныч, оказавшийся не только терапевтом, но и хирургом, брал скальпель и резал, а Валя подавала инструменты, держала зажимы, вытирала пот со лба доктора, который всё равно заливал глаза. Руки гудели, спина ныла, глаза слезились от яркого света и напряжения.
Раненые шли потоком. Валя старалась не смотреть им в лица. Она делала свою работу, как делала её всегда, как учили, как привыкла. Неважно, кто лежит на столе – свой или чужой. Важно, что это человек, которому нужна помощь. Но ее поразило количество «трехсотых» в этом прифронтовом госпитале. Оно было гораздо, многократно больше того количества раненых, которые поступали в ту воинскую часть, где Парфенова служила раньше. И все бы ничего, но уровень медицинской помощи здесь был намного хуже: не хватало медикаментов, перевязочных средств, аппаратуры, а главное – медицинского персонала. Тот же Богуслав Степаныч не собирался становиться хирургом. Его к этому вынудили. Просто приказали и все, да к тому же пригрозили оружием. Об этом Вале по секрету рассказала Богдана.
К ночи, когда поток раненых немного схлынул, Богдана заглянула в перевязочную и молча поставила на подоконник кружку с горячим чаем и кусок хлеба с маргарином. Валя взяла посудину дрожащими руками, сделала глоток. Чай был жидким и сладким – непривычно, но после всего, что было, показался нектаром.
– Спасибо, – прошептала она.
Коллега кивнула и ушла. Богуслав Степаныч, сидевший в углу и заполнявший какие-то бумаги, поднял глаза.
– Ты у нас тут точно выживешь, Парфенова, – сказал он. – Здесь все сначала дохнут от усталости, а потом привыкают. Ты, вижу, крепкая.
Валя не ответила. Она пила чай и смотрела в залитое дождём окно, за которым была ночь, чужая, вражеская, но такая же, как дома – тёмная, холодная, бесконечная.
Ночлег ей определили тут же, в госпитале. Маленькая подсобка, бывшая кладовка, где едва помещалась узкая койка, тумбочка и вешалка на стене. Дверь запиралась только изнури – на хлипкую щеколду. Валя понимала, что это не тюрьма, но и не свобода. Это клетка, просто побольше и с чуть лучшими условиями. Жаль только, что окна не было.
Медсестра упала на койку, даже не раздеваясь, и провалилась в сон. Уже под утро ей приснился Тимурка. Он бегал по большому ромашковому полю, гоняясь за бабочками, и заливисто смеялся. Валя стояла неподалеку, смотрела на сынишку и чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире.