Весна сорок пятого года пришла в Белоруссию рано и стремительно.
Снег сошёл уже в марте, обнажив чёрную, пропитанную влагой землю, и к апрелю всё вокруг зазеленело, зацвело, запело птичьими голосами. Даже разбитые войной деревни, даже сгоревшие хаты, даже воронки от бомб — всё это покрылось молодой, яркой травой, словно природа спешила залечить раны, нанесённые человеком.
В маленьком городке, где поселились Варвара и Фёдор, жизнь потихоньку налаживалась. Люди возвращались из эвакуации, отстраивали жильё, распахивали огороды. Больница, в которой они работали, переехала из подвала в отремонтированное здание бывшей школы. Появились новые врачи, новые сёстры, новые раненые — теперь уже не с фронта, а из партизанских отрядов, из госпиталей, из плена.
Фёдор заведовал хозяйственной частью. Он чинил крыши, вставлял стёкла, таскал дрова, топил печи — работы было невпроворот, но он не жаловался. Руки его, привыкшие к войне, теперь привыкали к мирному труду.
Варвара работала в хирургическом отделении. Оперировали много — последствия войны ещё долго будут давать о себе знать. Но теперь это была другая работа — без страха, что завтра нагрянут немцы, без свиста пуль над головой.
Они жили в маленькой комнатке при больнице — другой жилплощади пока не было. Но для них это был дом.
А девятого мая грянула Победа.
Варвара узнала об этом на работе.
Радио, висевшее в коридоре, вдруг захрипело, зашипело, а потом торжественный голос диктора произнёс:
— Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Сегодня, 9 мая 1945 года, в 0 часов 43 минуты по московскому времени подписан Акт о безоговорочной капитуляции Германии. Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков победоносно завершена!
На мгновение в коридоре стало тихо. А потом взорвался крик.
Варвара выбежала на улицу. Там уже собирался народ — врачи, сёстры, раненые, которые могли ходить, местные жители. Все обнимались, плакали, смеялись, кричали «ура!».
— Федя! — закричала Варвара, оглядывая толпу. — Федя!
Он вынырнул откуда-то сбоку, подхватил её на руки, закружил.
— Варя! Победа! Слышишь, победа!
— Слышу! — смеялась она сквозь слёзы. — Слышу!
Они целовались, и никто не обращал на них внимания — все целовались, все обнимались, все плакали и смеялись одновременно.
Потом был стихийный митинг. Потом стреляли в воздух из трофейных пистолетов. Потом пели песни — «Катюшу», «Смуглянку», «Землянку». Потом Клава, которая каким-то чудом оказалась здесь (она приехала навестить их ещё в апреле), достала где-то бутылку самогона, и все пили за Победу, за тех, кто не вернулся, за тех, кто дожил.
А вечером, когда народ поутих и разошёлся, Варвара и Фёдор сидели на ступеньках больницы и смотрели на закат.
— Всё, — сказал Фёдор. — Кончилось. Выжили.
— Выжили, — повторила она. — И не просто выжили. Мы вместе.
— Вместе, — эхом отозвался он. — И это главное.
Она положила голову ему на плечо. Он обнял её.
— Варя, — сказал он. — А давай детей заводить?
Она подняла голову и посмотрела на него.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Война кончилась. Жизнь начинается. Чего ждать?
Она улыбнулась.
— Давай.
Он поцеловал её.
И над ними было мирное, весеннее небо, и пахло сиренью, и где-то вдалеке играла гармонь, и жизнь была прекрасна.
Осенью Варвара поняла, что беременна.
Она узнала об этом случайно — пошла к врачу с жалобой на слабость и тошноту, а вышла счастливая, с глазами, полными слёз.
Фёдор ждал её в коридоре.
— Ну что? — спросил он с тревогой. — Что сказала?
Она молчала, глядя на него.
— Варя! Не мучай! Что?
— Будет ребёнок, — сказала она тихо. — У нас будет ребёнок.
Он замер. Потом лицо его расплылось в такой счастливой улыбке, что Варвара засмеялась.
— Федь, ты чего?
Он подхватил её на руки и закружил по коридору.
— Ребёнок! — кричал он. — У нас будет ребёнок! Я стану отцом!
Из палат повысовывались головы. Кто-то засмеялся, кто-то захлопал. Клава, проходившая мимо, всплеснула руками:
— Ох, Варька! Поздравляю!
Вечером у них был маленький праздник. Клава принесла солёных огурцов, Степан Ильич (он тоже перебрался в Белоруссию следом за ними) раздобыл бутылку портвейна. Сидели, говорили, мечтали.
— Сын будет, — уверенно говорил Фёдор. — Назовём Петром. В честь моего отца. Я его не знал, но мать говорила, что Пётр был хороший человек.
— А если дочь? — улыбалась Варвара.
— Тогда Анной. В честь твоей матери.
— Договорились.
Они сидели обнявшись, и счастье было таким огромным, что, казалось, не помещается в этой маленькой комнате.
Ребёнок родился в мае сорок шестого.
Мальчик. Крепкий, крикливый, с тёмными, как у отца, волосами и серыми, как у матери, глазами. Назвали Петром, как и хотели.
Фёдор принимал роды вместе с врачом — не выгнали из палаты. Он держал Варвару за руку, вытирал ей пот со лба, шептал что-то ободряющее. А когда услышал первый крик сына, заплакал — впервые на памяти Варвары.
— Сын, — повторял он, глядя на крошечный свёрток. — Сын, Варя. Наш сын.
Она улыбалась, обессиленная, счастливая.
— Наш, Федя. Наш.
Клава, которая дежурила в этот день в больнице, прибежала сразу, как только узнала.
— Ну-ка, покажите! — она взяла ребёнка на руки, покачала. — Красавец! Весь в отца. И в мать тоже. Хороший будет человек.
Жизнь пошла по-новому.
Варвара сидела в декрете, но часто забегала в больницу — помогала, советовалась, просто общалась. Фёдор работал за двоих, но каждую свободную минуту спешил домой, к ним.
Петька рос крепышом. К году пошёл, к полутора заговорил. Фёдор носил его на руках, рассказывал о войне, о фронте, о том, как они с мамой встретились.
— Не помнит он, — смеялась Варвара. — Мал ещё.
— Ничего, — отвечал Фёдор. — Сердцем запомнит. Я знаю.
В сорок седьмом году они получили комнату в коммуналке — настоящую, отдельную, с печным отоплением и окном во двор. Переезд был событием. Клава помогала таскать вещи, Степан Ильич принёс в подарок самовар — старый, дореволюционный, но в рабочем состоянии.
— Живите, — сказал он. — Растите детей. Мир строите.
В сорок девятом родилась дочь — Анна. Теперь у них были сын и дочь. Полная семья.
Фёдор к тому времени уже не работал в больнице — устроился на стройку, восстанавливал город. Руки его, привыкшие к войне, теперь привыкали к мирному труду — клали кирпичи, месили раствор, ставили стропила. Он приходил домой усталый, но счастливый.
— Как там мои? — спрашивал с порога.
— Твои уже заждались, — отвечала Варвара.
Петька бежал к отцу, повисал на шее. Анька, маленькая ещё, ползла следом, требовала внимания. Фёдор обнимал их обоих, целовал, подбрасывал к потолку.
Вечерами, когда дети засыпали, они сидели на кухне, пили чай из самовара и разговаривали. Обо всём — о работе, о детях, о будущем.
— Знаешь, Варя, — сказал как-то Фёдор. — Я иногда просыпаюсь ночью и не верю своему счастью. Что ты есть, что дети есть, что мы вместе. Кажется, что это сон.
— Это не сон, — улыбалась она. — Это наша жизнь. Которую мы заслужили.
Он брал её руку в свою и целовал.
— Спасибо тебе, Варя. За всё.
— И тебе спасибо, Федя. За то, что есть.
Шли годы.
Петька пошёл в школу, Анька следом. Варвара вернулась в больницу — теперь уже старшей медсестрой. Фёдор стал прорабом на стройке. Они построили свой дом — маленький, деревянный, но свой. С палисадником, с яблонями, с крыльцом, на котором любили сидеть по вечерам.
Клава вышла замуж за вдовца из соседнего городка, переехала к нему, но часто приезжала в гости. Степан Ильич получил квартиру, но всё равно почти каждый вечер заходил к Воронцовым — попить чаю, поиграть с детьми, поговорить о жизни.
В пятьдесят пятом году, когда Петьке было девять, а Аньке шесть, они всей семьёй поехали в Саратов.
Ехали долго, с пересадками, но дети были в восторге. Фёдор показывал им госпиталь, где они с мамой познакомились, где лежал после ранения, где они поженились. Варвара водила их по знакомым местам, рассказывала о войне.
— Мам, а страшно было? — спросил Петька.
— Страшно, — честно ответила она. — Очень страшно. Но мы боялись не за себя — за тех, кого любим.
— А папа? — спросила Анька. — Папа боялся?
Фёдор присел на корточки перед дочерью.
— Боялся, дочка. Больше всего боялся, что маму не увижу. А когда увидел — все страхи кончились.
Они стояли на берегу Волги, смотрели на воду, на проплывающие мимо баржи, на чаек, кружащих в небе.
— Хорошо здесь, — сказал Петька.
— Хорошо, — согласился Фёдор. — Но дома лучше. Поехали?
— Поехали.
Они вернулись в свой городок, в свой дом, в свою жизнь.
Эпилог
*Прошло много лет.*
В небольшом городке в Белоруссии, на тихой улице, заросшей тополями, стоит ухоженный деревянный дом с голубыми ставнями. По утрам из трубы идёт дым, в палисаднике цветут астры, а на крыльце часто сидят двое пожилых людей — он с палкой, она с вязанием.
Он — седой, с хромотой, но с такими же светлыми, живыми глазами, как полвека назад. Она — с морщинками у глаз, с доброй улыбкой, с руками, которые так и не разучились делать перевязки, хотя уже давно на пенсии.
Их навещают дети — Пётр Фёдорович, теперь уже сам отец семейства, приезжает с женой и двумя сорванцами. Анна Фёдоровна, учительница в местной школе, забегает каждый день — проведать, помочь, просто побыть рядом.
А по вечерам, когда стихает дневная суета, старики выходят на крыльцо и смотрят на звёзды.
— Смотри, — говорит он, показывая в небо. — Большая Медведица.
— Помню, — отвечает она. — Твой ковш для звёзд.
— А помнишь, как я тебе в тамбуре объяснялся?
— Помню. И как письма писала, и как ждала, и как ты вернулся.
Он берёт её руку в свою.
— Варя, — говорит он. — Ты не жалеешь?
— О чём?
— Что связалась с бунтарём. С детдомовским, с хромым, с...
— Перестань, — перебивает она. — Я ни о чём не жалею. Ты — моя жизнь. Моя любовь. Моя судьба.
Он улыбается — той самой улыбкой, от которой у неё до сих пор замирает сердце.
— И ты моя, Варя. Навсегда.
А над ними — мирное небо, усыпанное звёздами. Те же звёзды, что светили им в окопах, в госпиталях, в разлуках. Те же, что вели их друг к другу.
Война кончилась.
Любовь осталась.
Навсегда.
Конец
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :