Она зашла без звонка. Ключи у неё остались с тех времён, когда мы ещё жили в её двушке на окраине, пока копили на своё. Я стояла у плиты, помешивала суп, и услышала, как щёлкнул замок. Сердце ухнуло — этот звук всегда предвещал неприятности.
— Чего это ты жильё моего сыночка продала, а не своё? — Валентина Петровна прошла на кухню, даже не разувшись. Грязные следы на светлом ламинате. Я смотрела на эти следы и думала: вот сейчас начнётся.
— Здравствуйте, Валентина Петровна. — Я выключила плиту. — Хотите чаю?
— Не надо мне твоего чая! Отвечай, где деньги?
Мы продали квартиру неделю назад. Ту самую двушку, которую Валентина Петровна подарила Максиму на свадьбу. Точнее, оформила на него — но в её понимании это навсегда оставалось «её» квартирой, где «её мальчик» имел право жить. Я была просто временной квартиранткой.
— Валентина Петровна, присядьте. Объясню.
Она села, но так, будто сидела на раскалённой сковородке — на самом краешке стула, спина прямая, руки сжаты в кулаки.
— Мы продали ту квартиру, потому что она была меньше. Моя трёшка просторнее, и мы решили...
— Мы решили! — Она вскочила. — Кто это «мы»? Это ты решила! Максимка мне всё рассказал, как ты его уговаривала, как слёзы лила!
Я не лила никаких слёз. Мы с Максимом три месяца считали, сравнивали, советовались с риелтором. Его двушка стоила четыре миллиона, моя трёшка — шесть. Продали его, оставили мою. Математика простая. Но для Валентины Петровны математика не работала.
— Ты хотела, чтобы мой сын остался ни с чем! — Голос её дрожал. — Чтобы всё твоё было! Чтобы он от тебя зависел!
Я налила себе воды. Руки тряслись, но я старалась держаться спокойно.
— Валентина Петровна, квартира оформлена на нас обоих. Совместная собственность. И деньги от продажи тоже общие.
— Врёшь! — Она ударила ладонью по столу, чашки звякнули. — Максимка говорит, что ты заставила его подписать какие-то бумаги!
Никакие бумаги я его подписывать не заставляла. Мы просто оформили всё по закону — после продажи его квартиры деньги легли на общий счёт, а моя трёшка стала нашей семейной. Максим сам согласился. Более того, это была его идея — он сказал, что так правильнее, что мы семья.
Но Валентине Петровне он сказал другое. Что я настояла. Что он не хотел, но я «устроила сцену». Я узнала об этом позже, когда его сестра проговорилась.
— Позвоните Максиму, — сказала я. — Пусть сам объяснит.
— Не смей мне указывать! Я сама знаю, когда звонить сыну!
Она металась по кухне, как загнанная птица. Я смотрела на неё и вдруг поняла: ей не деньги важны. Ей важно, что Максим выбрал меня. Что его жизнь теперь здесь, в этой квартире, которую она не покупала, не выбирала, в которой нет ничего её.
— Я тебя с самого начала не одобряла, — сказала она тише. — Знала, что ты такая. Хитрая. Расчётливая.
Хитрая. Это слово резануло. Я работала шестьдесят часов в неделю, чтобы накопить на первый взнос за ту трёшку. Брала подработки, отказывала себе во всём. Максим тогда только начинал карьеру, зарплата была смешная. Я не попрекала, не считала, кто сколько вложил. Просто делала. А теперь я — хитрая.
— Валентина Петровна, я не хочу ссориться. Давайте спокойно...
— Спокойно?! — Она схватила сумку. — Я тебе покажу спокойно! Я подам в суд! Верну сыну его жильё!
Она ушла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Я стояла посреди кухни и смотрела на остывший суп. Потом достала телефон и написала Максиму: «Твоя мама была. Нам нужно поговорить».
Он пришёл поздно вечером. Усталый, помятый. Сел на диван, даже не переодеваясь.
— Она звонила, — сказал он. — Кричала полчаса.
— И что ты ей ответил?
Он молчал. Долго. Потом посмотрел в сторону.
— Я сказал, что мы вместе решили.
— Макс, она думает, что я тебя заставила. Откуда у неё это?
— Не знаю. — Он потёр лицо руками. — Наверное, сама придумала.
— Или ты ей сказал что-то такое, что она так поняла.
— Я ничего не говорил!
Но в его глазах я увидела то, чего боялась увидеть. Вину. Он что-то говорил. Может, не прямо, может, намёком. Может, просто не стал спорить, когда она высказала свою версию. Промолчал — и этого хватило.
— Макс, если ты жалеешь, что мы продали твою квартиру, скажи честно.
— Не жалею. — Он взял меня за руку. — Правда. Просто мама... она переживает. Ей кажется, что я теперь зависим от тебя.
— А тебе так не кажется?
Он не ответил сразу. И в этой паузе поместилось всё.
— Нет, — сказал он наконец. — Не кажется.
Но я услышала это «нет» и поняла: он не уверен. Где-то глубоко, в той части души, где живут детские страхи и материнские наставления, он действительно боится. Боится быть слабее, зависимее, меньше.
Валентина Петровна не подала в суд. Но звонила каждый день. Максим стал задерживаться на работе всё чаще. Я не устраивала сцен, не требовала объяснений. Просто смотрела, как он уходит всё дальше, и понимала: мы продали не ту квартиру.
Мы продали то хрупкое равновесие, когда у каждого было своё, и никто не чувствовал себя должником. Теперь моя трёшка стала полем битвы. Каждый раз, когда Максим приходил домой, он видел не семейное гнездо, а мою территорию. Каждый раз, когда его мать звонила, она напоминала: «Ты там чужой».
Через полгода он предложил купить ещё одну квартиру. Маленькую однушку. На его имя.
— Для подстраховки, — сказал он. — Мало ли что.
Я кивнула. Мы купили. Он туда не переехал, но ключи носил с собой. Иногда я замечала, как он их перебирает в кармане — будто проверяет, что выход есть.
Валентина Петровна успокоилась. Её мальчик снова был при своём. А я научилась жить в квартире, которая вроде бы наша, но на самом деле — ничья. Мы не ссоримся. Не выясняем отношения. Просто живём рядом, и каждый держит в кармане свой запасной ключ.
Иногда, когда я одна на кухне, смотрю на тот светлый ламинат. Следы давно стёрлись. Но я их помню.