Осень сорок третьего года выдалась в Саратове на редкость тёплой и солнечной.
Сентябрь радовал бабьим летом — паутина летала по улицам, тополя желтели, а по утрам над Волгой стелился лёгкий туман, который рассеивался к полудню, открывая сияющую гладь реки. В госпитале жизнь шла своим чередом — раненые поступали, раненые выздоравливали, раненые умирали. К этому привыкли, но привыкнуть до конца было нельзя.
Фёдор устроился работать в госпиталь же — санитаром. Другой работы не было, а сидеть без дела он не мог. Хромота его почти прошла — он научился ходить так, что посторонние и не замечали отсутствия двух пальцев. Только когда уставал, начинал прихрамывать сильнее, и тогда Варвара заставляла его садиться и отдыхать.
— Ты не железный, — говорила она строго. — Беречь себя надо.
— А ты? — усмехался он. — Ты себя бережёшь?
— Я — другое дело. Я привыкла.
— Вот и я привык. К тебе.
Они жили в маленькой комнатке при госпитале, которую выделил им Степан Ильич. Комнатка была тесная, с одним окном, выходящим во двор, с железными кроватями и тумбочкой, но для них она была дворцом. Потому что своя. Потому что вместе.
По вечерам, когда заканчивались смены, они сидели на подоконнике, пили кипяток с сахаром и смотрели на звёзды.
— Смотри, — говорил Фёдор, показывая в небо. — Большая Медведица. Я в детстве думал, что это ковш, которым звёзды черпают.
— А на самом деле? — спрашивала Варвара.
— А на самом деле это просто звёзды. Но мне нравится думать, что это ковш.
Она смеялась и прижималась к нему.
Иногда к ним заходила Клава — посидеть, поговорить, выпить по маленькой. Клава была одна, мужа потеряла в сорок первом, детей не успела завести, и Варвара с Фёдором стали для ней почти семьёй.
— Смотрю я на вас, — говорила Клава, — и радуюсь. Хоть у людей всё хорошо. А то война, война — душа изболелась.
— Будет и у тебя, Клава, — утешала Варвара. — Война кончится — всё наладится.
— Когда она кончится, — вздыхала Клава. — Третий год пошёл. Сил уже нет.
— Скоро, — уверенно говорил Фёдор. — Чувствую. Ещё немного — и наши Берлин возьмут.
Они верили. Потому что без веры жить было нельзя.
В октябре пришла весть: наши войска форсировали Днепр, освободили Киев.
В госпитале был праздник. Раненые, кто мог стоять, высыпали во двор, кричали «ура», обнимались, плакали. Клава плясала под гармонь, которую где-то раздобыл Степан Ильич. Фёдор смотрел на всё это и улыбался.
— Скоро и до Белоруссии дойдут, — сказал он Варваре. — Там, где я родился. Где детдом был.
— Ты хочешь туда вернуться? — спросила она.
— Не знаю, — задумался он. — Там ничего не осталось, наверное. Детдом разбомбили ещё в сорок первом. Городок наш маленький, немцы его в два счёта заняли. Думаю, и людей почти не осталось.
— А может, и остались? — тихо спросила Варвара. — Может, кто из твоих… ну, из тех, кого ты знал?
— Вряд ли, — покачал головой Фёдор. — Я там никого не знал. Детдом — он и есть детдом. Чужие все.
Она взяла его за руку.
— Теперь у тебя есть я. И это главное.
— Главное, — согласился он. — Ты — моя семья. Ты и Клава, и Степан Ильич. А больше мне никого не надо.
Они стояли во дворе, обнявшись, и смотрели, как над госпиталем развевается красный флаг, вывешенный в честь победы.
Это был их маленький праздник. Их маленькая победа.
В ноябре случилось то, чего они так боялись.
Фёдор простудился.
Сначала думали — ерунда, пройдёт. Но кашель усиливался, температура росла, и через неделю он уже лежал пластом, не в силах подняться. Варвара сама делала ему уколы, ставила банки, поила отварами трав, но ничего не помогало.
— Воспаление лёгких, — сказал Степан Ильич, выслушав Фёдора. — Тяжёлое. Организм ослаблен после ранений, иммунитета нет. Надо в стационар, в отдельную палату.
— Я сама буду за ним ухаживать, — сказала Варвара. — Я не отойду ни на шаг.
— Ухаживай, — разрешил Степан Ильич. — Только не убей себя. Он поправится, а ты свалишься — что тогда?
— Тогда вместе болеть будем, — усмехнулась Варвара сквозь слёзы.
Две недели она не отходила от его койки. Спала урывками, ела, когда приносили Клава, и всё время смотрела на его бледное, осунувшееся лицо, на его закрытые глаза, на его руки, которые метались в бреду.
Он бредил часто. Звал мать, которую никогда не знал. Кричал «В атаку!». Иногда плакал, как ребёнок.
— Варя, — шептал он в забытьи. — Варя, не уходи. Не бросай меня.
— Я здесь, — отвечала она. — Я никуда не уйду.
На десятый день кризис миновал.
Фёдор открыл глаза, посмотрел на неё осмысленным взглядом и слабо улыбнулся.
— Живой, — прошептал он.
— Живой, — ответила она, целуя его руку. — Ты живой, Федя.
— Это ты меня спасла, — сказал он. — Ты. Опять.
— Не говори глупостей. Сама природа.
— Нет, — покачал он головой. — Ты. Я чувствовал. Когда было совсем плохо, я слышал твой голос. И держался. Ради тебя.
Она заплакала — от облегчения, от счастья, от того, что всё позади.
Клава, заглянувшая в палату, увидела их обнявшимися и тихонько прикрыла дверь.
— Живой, — прошептала она Степану Ильичу. — Выкарабкался.
— Молодец, — кивнул тот. — Крепкий парень. И Варвара наша — молодец. Таких бы медсестёр побольше — и война бы давно кончилась.
К новому, 1944 году Фёдор окончательно поправился.
Встречали праздник в сестринской — скромно, но весело. Клава набрала где-то продуктов, Степан Ильич принёс спирту, разбавили, сделали коктейли. Раненые, кто мог ходить, тоже пришли — посидеть, выпить, вспомнить прошлое и помечтать о будущем.
— С наступающим, товарищи! — провозгласил тост Степан Ильич. — Дай Бог, чтоб этот год стал последним военным годом!
— Дай Бог! — закричали все.
Фёдор и Варвара сидели рядом, держась за руки. Она смотрела на него и не могла налюбоваться — он снова был здоров, глаза его блестели, на щеках появился румянец.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, как я тебя люблю, — ответила она просто. — И о том, как хорошо, что ты есть.
Он улыбнулся и поцеловал её.
— Я тоже тебя люблю. Больше жизни.
А в полночь, когда часы пробили двенадцать, они вышли на улицу. Мороз был крепкий, снег скрипел под ногами, а в небе, сквозь редкие облака, проглядывали звёзды.
— Смотри, — сказал Фёдор, показывая вверх. — Большая Медведица. Помнишь, я рассказывал?
— Помню, — ответила она. — Ковш для звёзд.
— А теперь я загадаю желание, — сказал он. — Чтобы война кончилась. Чтобы мы жили долго и счастливо. Чтобы у нас были дети.
— Я тоже загадаю то же самое, — прошептала она.
Они стояли под звёздами, обнявшись, и верили, что всё сбудется.
А снег всё падал и падал, укрывая землю белым, чистым покрывалом.
Весной сорок четвёртого фронт ушёл далеко на запад.
Раненых стало меньше, госпиталь готовили к расформированию. Кто-то из персонала уезжал на запад, вслед за наступающей армией, кто-то оставался в Саратове. Варвара и Фёдор думали, что делать дальше.
— Может, поедем в Белоруссию? — предложил как-то Фёдор. — Там, наверное, всё разрушено. Люди нужны. Я бы мог работать — не знаю, кем угодно. А ты медсестрой. Восстанавливать будем.
— А где мы жить будем? — спросила Варвара. — Там же ничего нет.
— Найдём что-нибудь. Землянку, хату разбитую. Отстроимся. Главное — вместе.
Она подумала и согласилась.
— Хорошо. Поехали.
В мае они получили документы и отправились в путь.
Дорога была долгой и трудной. Ехали на перекладных — поездами, машинами, иногда пешком. Везде были разруха, сожжённые деревни, воронки от бомб, могилы с красными звёздами. Варвара смотрела на это и плакала.
— Сколько же людей погибло, — шептала она. — Сколько горя.
— Не плачь, — утешал Фёдор. — Мы теперь здесь, чтобы строить заново. Чтобы жизнь продолжалась.
Через две недели они добрались до места — маленького городка в Гомельской области, от которого почти ничего не осталось. Несколько уцелевших хат, разбитая церковь, братская могила в центре.
— Вот он, мой дом, — сказал Фёдор. — Вернее, то, что от него осталось.
Они пошли искать работу и жильё.
Их взяли в местную больницу — вернее, в то, что от неё осталось. Несколько коек в уцелевшей хате, один врач на весь район, две медсестры. Варвара стала третьей. Фёдора определили санитаром и завхозом — он таскал дрова, чинил, что можно было починить, помогал везде, где требовались мужские руки.
Жили они в подвале уцелевшего дома — сыром, холодном, но своём. Постепенно обживались: принесли железную печку, сбили из досок кровать, раздобыли где-то матрас. К зиме подвал стал почти уютным.
— Ну что, Варя, — сказал как-то Фёдор, оглядывая их жилище. — Не райские кущи, конечно.
— Зато вместе, — ответила она. — А вместе и в подвале рай.
Он улыбнулся и обнял её.
— Ты у меня золото. Настоящее золото.
За окнами выл ветер, мела позёмка, но в подвале было тепло — от печки, от любви, от того, что они были вместе.
А война уходила всё дальше на запад. В сводках передавали одно за другим: освобождён Минск, освобождена Варшава, наши войска вступили в Германию.
— Скоро конец, — говорил Фёдор. — Чувствую.
— Дай Бог, — отвечала Варвара. — Дай Бог.
Они ждали победы, как ждут рассвета после долгой, страшной ночи.
И верили, что она придёт.
Обязательно придёт.
Продолжение в 8 главе
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :