Утро после приезда Фёдора началось для Варвары с улыбки.
Она проснулась в своей узкой дежурной койке в сестринской, и первое, что увидела, — солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску. Второе — Клаву, которая сидела на соседней койке и смотрела на неё с хитрым прищуром.
— Проснулась, невеста? — спросила Клава, закуривая папиросу. — А твой жених уже полчаса под окнами ходит. Ждёт, когда ты соизволишь выйти.
Варвара вскочила, как ужаленная. Наскоро умылась, причесалась, накинула платье — и выбежала на улицу.
Фёдор стоял у крыльца, опираясь на палку, и смотрел на неё с такой любовью, что у неё подкосились колени. За ночь он побрился, привёл себя в порядок, и даже хромота его, казалось, стала меньше.
— Доброе утро, — сказал он. — Выспалась?
— Доброе, — ответила она, подходя. — А ты чего так рано?
— Не мог больше ждать, — признался он. — Всю ночь не спал. Думал о тебе. О нас.
Она взяла его под руку, и они пошли по дорожке, обсаженной тополями. Утро было тёплое, июньское, птицы пели вовсю, и казалось, что нет никакой войны, а есть только этот солнечный день и они вдвоём.
— Варя, — сказал Фёдор. — Надо идти в загс. Записываться. Пока я тут, пока есть время.
— А справки? — спросила она. — У тебя есть документы?
— Есть. Все с собой. А у тебя?
— И у меня.
— Ну и отлично. Значит, сегодня и пойдём.
Она остановилась и посмотрела на него.
— Ты серьёзно? Прямо сегодня?
— А чего тянуть? — усмехнулся он. — Я, Варя, человек военный. Привык решать быстро. А тут такое дело — на всю жизнь. Чего ждать?
Она улыбнулась и кивнула.
— Хорошо. Сегодня так сегодня.
В загс они пошли после обеда.
Здание было старое, дореволюционное, с колоннами и высокими потолками, но внутри царил казённый советский дух — плакаты, портреты вождей, строгая тётенька за столом с табличкой «Регистрация актов гражданского состояния».
Тётенька оглядела их цепким взглядом, изучила документы, подняла брови, увидев справку о комиссовании Фёдора, но ничего не сказала. Только спросила:
— Когда думаете расписаться?
— Сегодня, — ответил Фёдор.
Тётенька усмехнулась:
— Сегодня не получится. Очередь на две недели вперёд. Война, батенька, свадеб много.
— А если мы без очереди? — Фёдор достал из кармана пачку трофейных сигарет, которую привёз с фронта, и положил на стол. — Очень надо. Я на фронт могу не вернуться, а она невеста моя, ждала, верила. Неужели нельзя?
Тётенька посмотрела на сигареты, на его исхудалое лицо, на Варвару, стоявшую рядом с мокрыми от волнения глазами, и вздохнула.
— Ладно, — сказала она. — Приходите завтра к десяти. Распишу без очереди. Но чтоб никому ни слова.
— Спасибо, — выдохнула Варвара. — Огромное спасибо.
— Не за что, — ответила тётенька, пряча сигареты в стол. — Живите счастливо. Это сейчас самое главное.
Они вышли из загса, и Фёдор обнял Варвару.
— Слышала? Завтра в десять. Станем мужем и женой.
— Слышала, — прошептала она. — Я так счастлива, Федя. Так счастлива, что даже страшно.
— Чего страшно?
— Что война отнимет. Что не успеем. Что…
— Не думай об этом, — перебил он. — Мы вместе. А вместе нам ничего не страшно.
Они пошли обратно в госпиталь, чтобы поделиться новостью с Клавой и Степаном Ильичом. А вечером, в сестринской, сидели и строили планы на будущее.
— Где жить будем? — спрашивала Варвара. — У меня ничего нет.
— И у меня ничего, — усмехался Фёдор. — Но это не беда. Главное — вместе. А работу я найду. Хоть грузчиком, хоть сторожем. Руки-ноги есть, голова варит.
— А я буду работать. Медсестрой всегда нужны.
— Вот и хорошо. А там, глядишь, и дети пойдут. Комнату получим. Как-нибудь устроимся.
Она смотрела на него и верила. Потому что с ним всё было возможно.
Утром, десятого июня 1943 года, Варвара и Фёдор стали мужем и женой.
Свадьба была скромная — в загсе, без гостей, без цветов, без белого платья. Варвара надела своё единственное приличное платье — ситцевое, в цветочек, которое берегла для особых случаев. Фёдор был в гимнастёрке, при орденах — два ордена Славы и медаль «За отвагу» поблёскивали на груди.
Тётенька из загса, та самая, что вчера брала сигареты, провела церемонию быстро, но с чувством. Прочитала стандартные фразы о любви и верности, спросила, согласны ли они, и объявила их мужем и женой.
— Распишитесь, — сказала она, пододвигая книгу записей.
Они расписались. Фёдор — коряво, как умел, Варвара — старательно, выводя каждую букву.
— Поздравляю, — сказала тётенька и даже улыбнулась. — Живите долго и счастливо. И чтоб дети были здоровые.
Они вышли на крыльцо. Солнце светило ярко, пахло тополями, и где-то вдалеке играла гармонь.
— Ну вот, — сказал Фёдор. — Теперь ты моя жена, Варвара Воронцова.
— А ты мой муж, — ответила она. — Фёдор Воронцов.
Он обнял её и поцеловал.
— Спасибо, Варя. За то, что согласилась. За то, что ждала. За то, что ты есть.
— Это тебе спасибо, — ответила она. — За то, что вернулся. За то, что живой. За то, что любишь.
Они стояли обнявшись, и прохожие улыбались, глядя на них. Кто-то даже крикнул: «Горько!» И они засмеялись.
Вечером в госпитале был маленький праздник. Клава раздобыла где-то бутылку шампанского — трофейного, французского, неизвестно как попавшего в Саратов. Степан Ильич принёс пирог, испечённый в госпитальной столовой. Раненые, кто мог ходить, собрались в сестринской, кричали «горько», хлопали в ладоши.
Фёдор и Варвара сидели рядом, держась за руки, и улыбались.
— Вот оно, счастье, — сказала Клава, поднимая бокал. — Обыкновенное человеческое счастье. Даже война не может его отнять.
— Не может, — согласился Степан Ильич. — Потому что оно внутри. В сердце.
А ночью, когда все разошлись, они сидели на скамейке в госпитальном саду и смотрели на звёзды.
— Варя, — сказал Фёдор. — Я никогда не думал, что буду счастлив. Честно. В детдоме, на заводе, на фронте — никогда. А с тобой… с тобой я понял, что такое счастье.
— Я тоже, — ответила она. — Я тоже.
Он поцеловал её, и ночь укрыла их своим тёплым, летним покрывалом.
А через неделю пришла война.
В госпиталь привезли новую партию раненых — из-под Орла, где шли тяжёлые бои. Среди них был лейтенант, который лежал рядом с Фёдором в куйбышевском госпитале. Увидев Фёдора, он слабо улыбнулся:
— Воронцов? Живой? А мы тебя похоронили уже. В списках без вести пропавших числился.
Фёдор побледнел.
— Как без вести? Я же в госпитале был, документы все в порядке…
— Документы документами, — ответил лейтенант. — А в часть бумага пришла, что ты пропал без вести. Может, ошибка. Война.
Фёдор долго молчал. Потом поднялся и пошёл к начальнику госпиталя.
— Товарищ подполковник, — сказал он. — Мне нужно в часть. Мои там, наверное, считают меня мёртвым. Надо разобраться.
— В какую часть? — удивился подполковник. — Ты комиссован. Ты теперь гражданский.
— Гражданский, — согласился Фёдор. — Но долг перед товарищами — он на всю жизнь. Я должен сказать им, что жив. Должен попрощаться.
Подполковник смотрел на него долго, потом кивнул.
— Хорошо. Поезжай. Только вернись. Жена у тебя тут.
— Вернусь, — твёрдо сказал Фёдор. — Обязательно вернусь.
Варвара узнала о его решении вечером. Узнала — и сердце её оборвалось.
— Федя, — сказала она. — Не надо. Останься. Ты же комиссован. Ты не должен.
— Должен, Варя, — ответил он. — Не перед военкоматом — перед людьми. Они там, на фронте, считают меня погибшим. А я живой. И хочу, чтобы они знали. И попрощаться хочу. Навсегда.
— А если… если не вернёшься?
Он обнял её.
— Вернусь. Я теперь знаю, ради чего возвращаться. Ради тебя. Ты жди.
— Буду, — прошептала она. — Всегда буду.
Утром он уехал.
Варвара стояла на перроне и смотрела вслед уходящему поезду. В руках она сжимала его последнее письмо, написанное наспех, карандашом, на клочке бумаги:
*«Варя, родная моя. Я вернусь. Обязательно вернусь. Ты только жди. И помни: я тебя люблю. Твой Фёдор».*
Она ждала.
Две недели прошли в тоске и тревоге.
Варвара работала, но мысли её были далеко — там, за линией фронта, где шли бои, где гремели взрывы, где он, её Фёдор, снова лез под пули. Она писала ему каждый день, но ответов не было. Почта не работала, или письма терялись, или… или он не мог ответить.
Она не спала ночами, вскакивала от каждого стука, каждого шороха. Клава смотрела на неё и качала головой:
— Варя, ты себя угробишь. Вернётся твой Фёдор. Такие, как он, не пропадают.
— А если нет? — спрашивала Варвара.
— Если нет — значит, судьба. Но я верю, что вернётся.
И Варвара верила. Потому что без этой веры жить было нельзя.
На семнадцатый день пришла телеграмма.
Варвара увидела её на столике в сестринской и замерла. Руки дрожали так, что она едва смогла развернуть листок.
*«Варя. Я жив. Скоро буду. Целую. Фёдор».*
Она прочитала, перечитала, прижала к груди и заплакала. Клава, увидев её, подбежала, обняла.
— Жив? Жив, Варя?
— Жив, — сквозь слёзы улыбалась Варвара. — Скоро будет.
— Ну слава тебе Господи, — перекрестилась Клава. — Ну теперь заживём.
Через три дня Фёдор вернулся.
Он сошёл с поезда усталый, грязный, небритый, но с таким счастливым лицом, что Варвара, увидев его, побежала по перрону, не разбирая дороги.
— Федя! — кричала она. — Федя!
Он подхватил её на руки, закружил.
— Вернулся, Варя. Вернулся. Насовсем.
— Насовсем? — переспросила она, боясь поверить.
— Насовсем. Всё. Война для меня кончилась. Сказали: «Иди, Воронцов, живи. Ты своё отвоевал».
Она целовала его лицо, его руки, его грудь.
— Ну всё, — сказал он. — Теперь мы вместе. Навсегда.
Вечером того же дня они сидели в сестринской и слушали радио.
Передавали сводку Совинформбюро: наши войска продолжали наступление, освобождали город за городом. Голос диктора звучал бодро, уверенно.
— Скоро кончится, — сказал Фёдор. — Чувствую. Ещё немного — и всё.
— А что потом? — спросила Варвара. — Что мы будем делать?
— Жить, — ответил он. — Просто жить. Работать, растить детей, радоваться каждому дню. Я этого хочу. С тобой.
Она прижалась к нему.
— Я тоже.
За окном шумели тополя, пахло летом, и где-то далеко-далеко, за тысячи вёрст, ещё рвались снаряды и гибли люди. Но здесь, в этой маленькой комнате, было тихо и мирно.
Потому что они были вместе.
А вместе им было не страшно ничего.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :