Варвара осталась в Куйбышеве на две недели.
Официально — как командированная медсестра для помощи местному госпиталю. Неофициально — как невеста, которая не могла оставить своего жениха в тяжёлую минуту. Начальство смотрело сквозь пальцы — в военное время такие вещи случались часто, и никто не хотел мешать человеческому счастью, если оно ещё было возможно.
Фёдор лежал в палате на втором этаже, в углу у окна. Рана его была тяжёлой — осколок прошёл в сантиметре от сердца, задел лёгкое, вызвал сильное внутреннее кровотечение. Три дня он был между жизнью и смертью, и Варвара не отходила от него ни на шаг. Она дежурила днём и ночью, спала урывками на соседней койке, ела, когда приносили, но чаще забывала.
— Варя, — сказал ей как-то пожилой хирург, профессор из Ленинграда, эвакуированный в Куйбышев. — Вы себя угробите. Ему потом кто нужен будет — вы или ваш труп?
— Он выживет, — ответила Варвара твёрдо. — Я знаю.
Профессор покачал головой, но спорить не стал. Таких, как эта девушка, он видел много. Их нельзя было переубедить.
На четвёртый день Фёдор открыл глаза.
Он смотрел на белый потолок, на лампу без абажура, на чьи-то лица, склонявшиеся над ним, и ничего не понимал. Потом взгляд его остановился на Варваре.
— Варя, — прошептал он. Губы его едва шевелились. — Ты… ты здесь?
— Я здесь, — ответила она, сжимая его руку. — Я никуда не уйду.
Он улыбнулся — слабо, едва заметно, но это была его улыбка, та самая, от которой у неё замирало сердце.
— Живой, — сказал он. — А я думал… думал, всё.
— Всё только начинается, — ответила она сквозь слёзы. — Ты выздоровеешь. Мы ещё столько всего успеем.
Он кивнул и закрыл глаза. Спал он теперь спокойно, без бреда и метаний — опасность миновала.
Варвара вышла в коридор, прислонилась к стене и разрыдалась. Впервые за эти дни — от облегчения, от счастья, от того, что всё будет хорошо.
К ней подошла немолодая санитарка, обняла за плечи:
— Поплачь, милая, поплачь. Легче станет. А потом снова работать надо.
Варвара кивнула, вытерла слёзы и вернулась в палату.
Две недели пролетели как один день.
Фёдор поправлялся медленно, но верно. Рана затягивалась, температура спала, он начал есть самостоятельно, потом сидеть, потом — через великую силу — вставать.
Вставать было тяжело.
Нога, на которой не хватало пальцев, распухла и болела невыносимо. Когда Фёдор в первый раз попытался встать с койки, он пошатнулся и чуть не упал, удержался только за спинку. Лицо его покрылось испариной, зубы сжались до скрежета.
— Не надо, — просила Варвара. — Ляг. Всему своё время.
— Надо, — отвечал он упрямо. — Если сейчас не начну, потом вообще не смогу. Я должен ходить. Понимаешь?
Она понимала. Понимала этого бунтаря, который не умел сдаваться. Который шёл напролом, даже когда сил не было. Который ради неё, ради них, готов был переломать себя, но встать.
Она поддерживала его, когда он делал первые шаги по палате. Он опирался на её плечо, стискивал зубы, ругался сквозь зубы, но шёл. Шаг, другой, третий. Потом останавливался, переводил дух и снова.
— Смотри, — говорил он, останавливаясь у окна. — Солнце. Весна. Скоро лето. А летом всегда легче.
— Легче, — соглашалась она.
Он оборачивался к ней, смотрел в глаза.
— Ты моё солнце, Варя. Ты меня согреваешь. Без тебя я бы тут сдох. Честное слово.
— Не смей так говорить, — строго отвечала она.
— Не буду, — улыбался он. — Ради тебя — не буду.
В палате, где лежал Фёдор, было ещё человек десять раненых. Все они быстро привыкли к Варваре, полюбили её за тихую заботу и ласку. А Фёдора — за его характер, за его упрямство, за то, что он, несмотря на рану, никому не давал раскисать.
— Эй, Воронцов, — кричал ему сосед справа, пожилой старшина с ампутированной рукой. — Ты чего это встаёшь? Лежал бы, пока можно.
— Не могу, — отвечал Фёдор. — Мне невеста нужна здоровая. А с хромой ногой какой из меня муж?
Все смеялись. А Варвара краснела и отворачивалась.
Но в душе у неё пело.
За две недели до отъезда Варвары в Саратов случилось то, чего никто не ожидал.
В госпиталь пришла бумага из военкомата: Фёдор Воронцов признавался негодным к строевой службе по состоянию здоровья. Комиссовали. Справка, предписание явиться по месту жительства для дальнейшего трудоустройства в тылу.
Фёдор прочитал бумагу и долго молчал.
— Что это значит? — спросила Варвара, заглядывая ему через плечо.
— Это значит, что я больше не солдат, — ответил он глухо. — Инвалид. Годен только для тыла.
— Это значит, что ты жив, — твёрдо сказала она. — И что мы можем быть вместе. Не на неделю, не на две — а всегда.
Он поднял на неё глаза. В них стояла такая боль, что у неё сжалось сердце.
— Варя, я не умею по-другому. Я только воевать и умею. С детства — только выживать. А тут… тут надо жить. Просто жить. Я не знаю как.
— Научишься, — сказала она. — Вместе научимся.
Он взял её руки в свои.
— А ты? Ты готова жить с инвалидом? С хромым, без пальцев, без профессии, без ничего?
— Я готова жить с тобой, — ответила она. — Потому что ты — это не ноги и не пальцы. Ты — это ты. Мой Фёдор. Моя любовь.
Он долго смотрел на неё, потом привлёк к себе и обнял.
— Спасибо, Варя, — прошептал он. — За всё спасибо.
Они сидели обнявшись у окна, и закатное солнце золотило их лица, и война казалась далёкой-далёкой, где-то там, за горизонтом.
Через два дня Варваре нужно было уезжать.
Её командировка заканчивалась, в Саратове ждали раненые, работа, долг. Она не могла остаться дольше — война не спрашивала, когда у людей любовь.
Последний вечер они провели вдвоём в маленьком скверике возле госпиталя. Сирень уже отцвела, но воздух был напоён запахом травы и тепла. Где-то вдалеке играла гармонь, пели девчата.
— Варя, — сказал Фёдор. — Я приеду к тебе, как только встану на ноги. Обещаю.
— Знаю, — ответила она. — Я буду ждать.
— Ты только… ты пиши. Каждый день пиши. Мне без твоих писем никак.
— Буду.
Он взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза.
— Я люблю тебя, Варя. Никого и никогда так не любил.
— И я тебя, — ответила она. — Моего бунтаря.
Он улыбнулся и поцеловал её.
Долго, нежно, как будто в этом поцелуе хотел передать ей всё, что чувствовал, всё, что не мог сказать словами.
Потом они вернулись в госпиталь. Варвара собрала вещи — маленький вещмешок с документами, сменой белья и его письмами, которые хранила как зеницу ока. Фёдор провожал её до машины.
— Не плачь, — сказал он, вытирая слёзы с её щёк. — Я скоро приеду.
— Я не плачу, — ответила она сквозь слёзы. — Это просто… просто счастье.
Машина тронулась. Фёдор долго стоял и смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом.
Потом развернулся и пошёл в палату.
Теперь у него была цель. Выздороветь. Встать на ноги. И поехать к ней.
Навсегда.
В Саратове Варвару ждали привычные будни.
Раненые, перевязки, операции, бессонные ночи. Но теперь у неё было то, чего не было раньше: надежда. Знание, что он жив, что он поправляется, что скоро они будут вместе.
Она писала ему каждый день. Короткие записочки, длинные письма, иногда просто открытки с видами Саратова, которые удавалось раздобыть в киоске. Она рассказывала о работе, о Клаве, о Степане Ильиче, о новых раненых, о том, как цветут тополя за окном.
Он отвечал реже — писать ему было трудно, рука ещё болела после ранения. Но каждое его письмо было событием. Она перечитывала их по десять раз, хранила под подушкой, носила с собой.
В одном из писем он написал:
*«Варя, я всё думаю о том, как мы будем жить после войны. Где, как. У меня ведь ничего нет — ни дома, ни денег, ни родных. Только ты. Но я найду работу, я всё смогу. Лишь бы ты была рядом.*
*А ещё я хочу, чтобы у нас были дети. Много. Чтобы они никогда не знали, что такое детдом, что такое голод, что такое война. Чтобы они росли в любви. В нашей любви.*
*Ты согласна?»*
Варвара прочитала это письмо и расплакалась. Впервые за долгое время — от счастья.
— Клава! — закричала она. — Клава, он proposes! Он замуж зовёт!
Клава прибежала, прочитала письмо, всплеснула руками:
— Ну надо же! А я думала, эти бунтари не умеют так красиво писать. Выходи, Варя, не думай. Таких мужиков днём с огнём не сыщешь.
— Я согласна, — ответила Варвара, улыбаясь сквозь слёзы. — Я давно согласна.
Она села писать ответ.
*«Фёдор, родной мой.*
*Да. Да, я согласна. Я хочу быть твоей женой. Хочу, чтобы у нас были дети. Хочу, чтобы мы вместе строили наш дом, нашу жизнь, наше счастье.*
*Я не знаю, где мы будем жить и как. Но я знаю одно: с тобой мне не страшно ничего.*
*Приезжай скорее. Я жду.*
*Твоя Варя».*
Через три недели Фёдор приехал в Саратов.
Варвара встретила его на вокзале. Он сошёл с поезда, хромая, опираясь на палку, но с таким счастливым лицом, что прохожие оборачивались.
— Варя! — крикнул он, увидев её.
Она побежала к нему, не разбирая дороги, расталкивая людей, и через секунду они уже стояли обнявшись посреди перрона, и весь мир для них перестал существовать.
— Приехал, — шептала она. — Приехал…
— Приехал, — отвечал он. — Насовсем.
Люди вокруг улыбались, кто-то даже захлопал. А они ничего не замечали.
Потом они пошли в госпиталь — показывать Фёдора Клаве, Степану Ильичу, всем, кто его помнил и ждал. Вечером был маленький праздник — чем богаты, тем и рады. Клава достала где-то бутылку самогона, Степан Ильич принёс солёных огурцов из своих запасов. Сидели в сестринской, говорили, смеялись, плакали.
— Ну что, Воронцов, — сказал Степан Ильич, поднимая кружку. — Береги нашу Варвару. Она девушка редкая. Если обидишь — я тебя сам пристрелю.
— Не обижу, — ответил Фёдор. — Обещаю.
Он посмотрел на Варвару, и в глазах его была такая любовь, что все вокруг почувствовали себя лишними.
— Ладно, молодёжь, — поднялась Клава. — Пойдёмте, товарищи, дадим им побыть вдвоём. У них сегодня праздник.
Все вышли. Варвара и Фёдор остались одни.
— Ну вот, — сказал он. — Я и приехал. Как обещал.
— Я знала, что приедешь, — ответила она. — Я всегда знала.
Он обнял её, и они долго сидели молча, слушая, как за окном шумит ветер в тополях, как где-то вдалеке играет гармонь, как поезда гудят на вокзале, увозя кого-то на фронт и привозя кого-то с фронта.
— Варя, — сказал он наконец. — Когда мы поженимся?
— Когда хочешь, — ответила она. — Хоть завтра.
— Завтра так завтра, — усмехнулся он. — Я не привык ждать.
Она засмеялась.
— Бунтарь ты мой.
— Твой, — согласился он. — Навсегда твой.
За окном наступала ночь. Летняя, тёплая, мирная. Им обоим казалось, что войны нет, что нет смерти, что есть только они двое и это счастье.
Но война была. И она ещё не сказала своего последнего слова.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :