После ухода Фёдора госпиталь словно опустел.
Варвара понимала, что это глупость, что здесь по-прежнему сотни раненых, что работы не убавилось, что Клава и другие сёстры носятся как угорелые, но внутри неё поселилась какая-то глухая, тянущая пустота. Будто из мира убрали все краски, оставив только серый, белый и чёрный.
Она работала как автомат. Перевязки, уколы, утки, кормление, снова перевязки. Руки делали своё дело, а мысли были далеко — там, где шли эшелоны на запад, где гремели пушки, где он, Фёдор, снова лез под пули, не щадя себя.
— Ты чего такая хмурая? — спросила как-то Клава, присаживаясь рядом на минуту передохнуть. — Или случилось что?
— Всё нормально, — ответила Варвара, не поднимая глаз.
— Нормально, — усмехнулась Клава. — Я же вижу. По Воронцову тоскуешь?
Варвара молчала. Клава вздохнула, закурила папиросу, пустила дым к потолку.
— Эх, Варя, Варя, — сказала она. — Влюбилась ты по уши. И правильно. Парень он хороший. Только война… война всё портит.
— Я знаю, — тихо ответила Варвара.
— Знаешь, а сердце не слушается, да?
— Не слушается.
Клава положила руку ей на плечо.
— Ты держись. Он вернётся. Такие, как он, живучие. Это я тебе как старая фронтовичка говорю.
Варвара подняла на неё глаза, полные слёз, но улыбнулась.
— Спасибо, Клава.
— Не за что. Пойдём работать. Там в третьей палате у парня температура поднялась, надо посмотреть.
Они пошли по коридору, и Варвара в который раз подумала о том, как ей повезло с подругой. Клава была тем якорем, который держал её в реальности, не давая утонуть в тоске.
Но ночами, когда заканчивались смены и она оставалась одна на своей койке в сестринской, тоска возвращалась. Она лежала, глядя в потолок, и представляла его лицо, его голос, его руки. И молилась. Впервые в жизни по-настоящему молилась — не заученными словами, а своими, идущими из самого сердца.
«Господи, сохрани его. Спаси и сохрани. Пусть он вернётся. Я всё отдам, только бы он вернулся».
А за окнами валил снег, и канонада на западе становилась всё громче.
Первое письмо от Фёдора пришло через три недели.
Варвара увидела его на столике в сестринской — серый треугольник, сложенный из тетрадного листа, с её именем, написанным знакомым, немного корявым почерком. Руки её задрожали так, что она едва не выронила его.
— Что замерла? — крикнула Клава из коридора. — Читай давай!
Варвара развернула письмо, и строчки поплыли перед глазами.
*«Здравствуй, моя родная Варя!*
*Пишу тебе из-под Орла. Здесь идут тяжёлые бои, но я пока жив и здоров, если не считать царапины — осколком зацепило руку, но ерунда, заживёт. Ты не волнуйся, я берегу себя. Честное слово, берегу. Потому что знаю: ты ждёшь.*
*Здесь очень холодно, но мы привыкли. Сплю в землянке, иногда не раздеваясь по несколько дней. Но ничего, я закалённый. Детдомовская закалка, сам знаешь.*
*Каждый вечер, перед сном, я смотрю на звёзды и думаю о тебе. Там, где ты, наверное, тоже видно эти звёзды. Значит, мы смотрим на одно небо. Это немного согревает.*
*Варя, я очень хочу тебя увидеть. Обнять, поцеловать. Просто посидеть рядом, держа за руку. Ты даже не представляешь, как я по тебе скучаю. Раньше я ни по ком не скучал — не умел. А теперь умею. И это, наверное, самое главное, что ты мне дала.*
*Ты держись там. Работай, но не забывай отдыхать. Я знаю, ты у меня такая — всё на себе тащишь. А ты побереги себя. Для меня.*
*Целую тебя мысленно. Крепко-крепко.*
*Твой Фёдор».*
Варвара перечитала письмо три раза. Потом прижала его к груди и разрыдалась. Клава, заглянувшая в комнату, тихо прикрыла дверь и ушла, понимая, что сейчас Варваре нужно побыть одной.
В тот же вечер она села писать ответ.
Писала долго, старательно, зачёркивая и переписывая заново. Хотелось сказать так много, но слова не шли. В конце концов получилось коротко, но от всего сердца:
*«Фёдор, родной мой.*
*Я получила твоё письмо. Спасибо тебе за каждое слово. Я читала его раз сто и каждый раз плакала. Не от горя — от счастья, что ты жив, что ты помнишь, что ты есть.*
*У нас всё по-старому. Работы много, раненые поступают каждый день. Клава кланяется тебе. Степан Ильич тоже. Все спрашивают о тебе.*
*Я очень скучаю. Иногда думаю, что не выдержу этой разлуки. А потом вспоминаю твои слова про звёзды, смотрю в небо и понимаю: ты там, и я здесь, но мы вместе. Потому что любим друг друга.*
*Береги себя, пожалуйста. Не лезь под пули. Я знаю, ты у меня бунтарь, но для меня побудь осторожным. Ладно?*
*Целую тебя. Жду.*
*Твоя Варя».*
Утром она отправила письмо и снова погрузилась в работу.
Ждать стало легче.
Апрель сорок третьего выдался в Саратове ранним и тёплым.
Снег сошёл быстро, обнажив чёрную, мокрую землю, и уже к середине месяца на газонах перед госпиталем зазеленела первая травка. Раненых выносили на улицу, ставили койки в тени тополей, и они лежали, щурясь на солнце, курили, перекидывались шутками и смотрели на небо, по которому плыли редкие белые облака.
Варвара тоже выходила, когда была свободная минута. Садилась на скамейку, подставляла лицо солнцу и думала о Фёдоре. Письма от него приходили теперь регулярно — раз в неделю, иногда чаще. Он писал о боях, о товарищах, о том, как они ждут весну, чтобы наконец наступать. Писал, что скучает, что любит, что верит в победу.
В каждом письме была одна и та же фраза: «Я вернусь. Обещаю».
Варвара хранила все его письма в жестяной коробке из-под монпансье, перевязывала их бечёвкой и иногда, перед сном, перечитывала. Ей казалось, что через эти строчки она чувствует его тепло, его дыхание, его любовь.
Однажды, в конце апреля, Клава пришла к ней с таинственным видом.
— Варя, — сказала она. — Тут такое дело… К нам в город приехал фотограф. Из самой Москвы. Снимки делает для газет. Раненых снимает, госпиталь. Может, и тебя сможет снять? А то отправишь Фёдору карточку — ему радость.
Варвара задумалась. Фотографий у неё не было никогда. В детстве, в деревне, было не до того, а потом война. Но мысль понравилась.
— А где его найти? — спросила она.
— Да он сам завтра в госпиталь придёт. Я договорилась.
На следующий день фотограф — пожилой, сутулый мужчина с большим аппаратом на треноге — долго возился с освещением, просил Варвару сесть прямо, не вертеться, смотреть в объектив. Она сидела, как на иголках, чувствуя себя ужасно неловко.
— Улыбнитесь, барышня, — сказал фотограф. — Для любимого человека ведь снимаетесь? Улыбнитесь, чтобы он увидел вашу улыбку и захотел вернуться.
Варвара улыбнулась — сначала робко, потом шире, и в этот момент щёлкнул затвор.
Через неделю она отправила Фёдору фотографию. На обороте написала: «Жду. Твоя Варя».
Ответ пришёл быстро. Фёдор писал, что носит карточку у самого сердца, что показывает всем товарищам и гордится, что у него такая красивая невеста. Что фотография согревает его в окопах лучше любой печки.
«Ты даже не представляешь, — писал он, — как я хочу тебя увидеть живьём. Обнять, поцеловать, просто посмотреть в глаза. Я скоро вернусь. Чувствую. Победа будет за нами».
Варвара верила.
В мае началось наступление.
Сводки Совинформбюро становились всё радостнее — наши гнали немцев на запад, освобождали город за городом. В госпитале царило приподнятое настроение, раненые улыбались, даже те, кто потерял руки или ноги, — потому что победа была близко.
А потом письма от Фёдора перестали приходить.
Сначала Варвара думала, что задержка — просто почта барахлит. Ждала день, два, неделю. Потом написала ему сама — на старый адрес, полевую почту. Ответа не было.
Прошёл ещё месяц. Тишина.
Варвара места себе не находила. Она похудела, почернела, перестала улыбаться. Клава пыталась её утешить, но слова были бессильны.
— Может, ранен, в другом госпитале, — говорила она. — Может, без сознания лежит, потому и не пишет.
— Может, — отвечала Варвара, но в глазах её была такая тоска, что Клава отворачивалась.
Она продолжала работать, но теперь делала всё механически, не чувствуя ничего. Даже Клавдины шутки не вызывали улыбки. Она ждала. Ждала каждый день, каждый час, каждую минуту. Ждала почтальона, ждала стука в дверь, ждала чуда.
А чуда не было.
В середине июля в госпиталь привезли новую партию раненых.
Варвара работала в приёмном покое, когда увидела его. Не Фёдора — другого. Молодого лейтенанта без руки, с перевязанной головой, но с такими знакомыми чертами, что сердце её ёкнуло.
— Откуда вы? — спросила она, подходя.
— Из-под Орла, — ответил он слабым голосом. — Там такое было… мясорубка.
— Воронцова знаете? Фёдора Воронцова?
Лейтенант посмотрел на неё внимательно.
— Знаю, — сказал он. — Вместе воевали. А вы ему кто?
— Невеста, — выдохнула Варвара.
Лейтенант опустил глаза. Потом тихо сказал:
— Он в госпитале. Тяжёлый. В Саратов должны были отправить, но не знаю, успели ли. Когда я уезжал, он был без сознания.
Варвара замерла. Потом, не помня себя, бросилась к начальнику госпиталя.
— Товарищ подполковник, — заговорила она сбивчиво. — Мне нужно узнать, где Фёдор Воронцов. Он ранен. Может, к нам везут. Может, уже в другом месте. Я должна знать!
Подполковник, немолодой, усталый человек, посмотрел на неё с сочувствием.
— Девушка, у нас сотни раненых. Я не могу…
— Пожалуйста! — в глазах её стояли слёзы. — Это мой жених. Я его три месяца жду. Писем нет. Я должна знать.
Он вздохнул, но кивнул:
— Хорошо. Я сделаю запрос. Жди.
Варвара ждала ещё три дня. Три дня ада, когда она не могла ни есть, ни спать, ни работать. Клава дежурила за неё, прикрывала перед начальством, а Варвара сидела в сестринской и смотрела на дверь.
На четвёртый день пришёл ответ.
Фёдор Воронцов был в госпитале в Куйбышеве. Тяжелораненый, но живой. Осколок в груди, контузия, потеря крови. Но живой.
Варвара прочитала бумагу, выдохнула и впервые за долгие недели улыбнулась.
— Клава! — закричала она. — Клава, он жив! Он в Куйбышеве!
Клава прибежала, обняла её, и они вместе заплакали — от счастья, от облегчения, от того, что надежда не умерла.
Через две недели Варвара добилась командировки в Куйбышев.
Официально — для обмена опытом, для помощи в тамошнем госпитале. Неофициально — чтобы увидеть его. Начальство смотрело сквозь пальцы — война всё спишет.
Она ехала в поезде трое суток, почти не спала, всё смотрела в окно на мелькающие поля, леса, полустанки. Сердце её колотилось так, что, казалось, весь вагон слышит.
В Куйбышеве её встретили, проводили в госпиталь. Она шла по длинному коридору, и каждый шаг отдавался в висках.
В палате, куда её привели, было человек десять. Она сразу увидела его — он лежал у окна, бледный, исхудавший, с повязкой на груди, но живой. Глаза его были закрыты.
— Фёдор, — тихо сказала она.
Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё таяло сердце.
— Варя, — прошептал он. — Ты… ты здесь… А я думал, мне снится.
Она подбежала, упала на колени перед койкой, взяла его руку в свои.
— Я здесь, — сказала она. — Я приехала. Живой. Слава тебе Господи, живой.
— Живой, — повторил он. — Для тебя живой.
Она плакала и смеялась одновременно, целовала его пальцы, его лоб, его щёки. А он смотрел на неё и не верил своему счастью.
В палате было тихо. Раненые, лежавшие рядом, отворачивались, чтобы не мешать. А они сидели, держась за руки, и молчали.
Потому что слова были не нужны.
Поезд в Саратов уходил через пять дней.
Варвара провела в Куйбышеве все эти дни, не отходя от Фёдора. Она помогала медсёстрам, дежурила возле его койки, кормила с ложечки, читала ему вслух — старые газеты, которые приносили в госпиталь. Он слушал, смотрел на неё и улыбался.
— Варя, — сказал он однажды вечером. — Ты даже не представляешь, как я боялся, что не увижу тебя больше. Когда очнулся после ранения, первая мысль была: она ждёт. Я не имею права умереть.
— Не смей даже думать об этом, — строго сказала она. — Ты обещал вернуться.
— Я помню. И вернусь. Вот встану на ноги — и вернусь. К тебе. Насовсем.
Она наклонилась и поцеловала его.
Впервые по-настоящему — в губы.
— Жду, — сказала она. — Всегда жду.
За окном была ночь. Где-то далеко гремела канонада — фронт двигался на запад. Но здесь, в этой маленькой палате, было тихо и тепло.
Потому что они были вместе.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :