Санитарный поезд тащился на восток уже третьи сутки.
Он шёл медленно, часто останавливался на полустанках, пропуская военные эшелоны, идущие к фронту. Встречные составы с пушками, танками, солдатами проносились мимо с грохотом и лязгом, и каждый раз Варвара, глядя на них, думала о том, что где-то там, в этих вагонах, едут такие же, как Фёдор. Молодые, злые, бесстрашные. И многим из них не суждено вернуться.
В вагоне было холодно и тесно. Раненые лежали на двухъярусных нарах, на полу, на носилках, поставленных в проходах. Воздух, тяжёлый от карболки, гноя и табачного дыма, казалось, можно было резать ножом. Стоны, бред, тихая матерщина, всхлипывания — всё смешалось в один непрерывный, тягучий звук, от которого не спасали даже ватные пробки в ушах, которые Варвара иногда вставляла, чтобы хоть немного отдохнуть.
Она почти не спала эти трое суток.
Вместе с Клавой и ещё двумя сёстрами они делали перевязки, ставили уколы, поили раненых водой, выносили утки. Руки её опухли от постоянной работы, спина ныла, глаза слипались, но она держалась. Потому что нельзя было иначе. Потому что если она остановится — остановится кто-то ещё.
Фёдор помогал чем мог.
Несмотря на протесты врачей, он вставал каждый день и таскал воду, помогал переворачивать лежачих, подавал инструменты, держал раненых во время перевязок. Хромота его не проходила, но он научился приноравливаться к ней, двигался быстро и уверенно, и только когда никто не видел, останавливался, переводил дух и растирал больную ногу.
— Ты себя не жалеешь, — сказала ему Варвара, когда они встретились в тамбуре на коротком перекуре.
— А ты? — усмехнулся он, затягиваясь самокруткой. — Ты себя жалеешь?
— Я другое дело. Я медсестра. Мне положено.
— А я, по-твоему, кто? — он выпустил дым в потолок. — Я тоже человек. И хочу быть полезным. А сидеть и смотреть, как вы тут надрываетесь, — это не по мне.
Она смотрела на него и думала о том, как изменился этот человек за те несколько недель, что она его знала. Тот дерзкий, злой бунтарь, который усмехался ей в лицо в первую ночь, куда-то исчез. Остался этот — усталый, но неутомимый, хромой, но быстрый, с глазами, полными той самой тихой надежды, от которой у неё замирало сердце.
— Фёдор, — сказала она. — А что ты будешь делать, когда война кончится?
Он задумался. Потом пожал плечами:
— Не знаю. Никогда об этом не думал. Война для меня — это всё. Я с сорок первого воюю. Другой жизни не помню.
— А до войны? Ты же где-то жил, работал?
Он усмехнулся — горько, безрадостно.
— До войны я из детдома вышел. Устроился на завод, в Донбасс. Шахтёром. Работал, пока не началось. А до завода… до завода была жизнь, о которой лучше не вспоминать.
Она молчала, не решаясь расспрашивать дальше.
— Ладно, — сказал он, выбрасывая окурок в щель тамбура. — Пойдём работать. А то без нас тут развалятся.
Они вернулись в вагон, и снова потянулись часы работы, усталости, боли и надежды.
Ночью, когда поезд снова остановился на каком-то полустанке, Варвара вышла подышать воздухом.
Мороз обжёг лицо, заставил поёжиться, но после духоты вагона это было почти наслаждением. Она стояла на перроне, смотрела на тёмное, звёздное небо, на заснеженные крыши каких-то сараев, на редкие огоньки вдали, и думала о том, что где-то там, за этим горизонтом, идёт война. Что каждую минуту кто-то умирает. Что она, Варвара, бессильна это остановить.
— Не замёрзнешь? — раздался за спиной голос Фёдора.
Она обернулась. Он стоял в дверях вагона, накинув на плечи телогрейку, и смотрел на неё.
— Нет, — ответила она. — Воздухом дышу.
Он подошёл, встал рядом.
— Красиво здесь, — сказал он, глядя на небо. — Тихо. Как будто войны нет.
— Как будто, — эхом отозвалась она.
Они стояли молча, слушая, как где-то вдалеке лают собаки, как поскрипывает снег под ногами редких прохожих, как тяжело дышит паровоз, ожидая сигнала к отправлению.
— Варя, — вдруг сказал Фёдор. — Я всё думаю… про нас.
Она повернулась к нему.
— И что ты думаешь?
— Думаю, что ты слишком хорошая для меня, — усмехнулся он. — Я — детдомовский, шахтёр, без роду, без племени. Пальцев на ноге нет, хромаю. А ты… ты светлая. Чистая. Таких, как ты, за тысячи вёрст искать — не найдёшь.
— Перестань, — сказала она. — Не в этом дело.
— А в чём?
Она задумалась. Потом ответила тихо:
— Я боялась тебя. Боялась, что ты разобьёшь мне сердце. Что ты слишком сильный, слишком быстрый, слишком… ненадёжный. А теперь…
— Что теперь?
— Теперь я понимаю, что надёжность — это не когда человек сидит на месте. Надёжность — это когда он есть. Когда он рядом, когда ему можно верить. Ты доказал мне это.
Он смотрел на неё, и в глазах его стояло что-то такое, от чего у неё подкашивались колени.
— Варя, — сказал он. — Я тебя не подведу. Обещаю.
— Я знаю, — ответила она.
Он шагнул к ней и обнял. Она прижалась к нему, чувствуя, как сильно бьётся его сердце, как пахнет от него морозом, табаком и ещё чем-то родным, неуловимым.
Поезд дал гудок.
— Пора, — сказала она.
— Пора, — согласился он.
Они вернулись в вагон, и поезд тронулся, унося их дальше на восток.
К утру следующего дня они прибыли в Саратов.
Город встретил их морозом, ветром и суетой большого тылового узла. Раненых распределяли по госпиталям, снова грузили в машины, везли неизвестно куда. Варвара и Фёдор оказались в одном списке — их направили в эвакогоспиталь № 1847, размещённый в здании бывшей гимназии.
Трёхэтажное здание из красного кирпича, с высокими окнами и широкими лестницами, было забито ранеными до отказа. В классах стояли койки в три ряда, в коридорах — носилки на полу, в подвале оборудовали операционную. Варвара с порога включилась в работу — помывка, перевязки, уколы, кормление.
Фёдора определили в палату на втором этаже. Вместе с такими же, как он, — выздоравливающими, теми, кто уже мог ходить, но ещё не годен к строевой.
— Отлежишься недельку-другую, — сказал ему пожилой врач с усталыми глазами. — А там посмотрим. Может, в строй, может, в тыл. Всё от ноги зависит.
— Мне бы на фронт, — ответил Фёдор.
— Всем бы на фронт, — усмехнулся врач. — Но с такими ногами ты там долго не продержишься. А мы тут и так без рук.
Фёдор промолчал, но Варвара, стоявшая рядом, видела, как он сжал кулаки. Он не хотел оставаться в тылу. Не хотел быть бесполезным.
Вечером, когда она зашла к нему в палату, он сидел на койке и смотрел в окно на заснеженную улицу.
— Грустишь? — спросила она, садясь рядом.
— Нет, — ответил он. — Думаю.
— О чём?
— О том, что я здесь, а они там. — Он кивнул в сторону окна, за которым, далеко на западе, шла война. — Там люди умирают, а я тут буду в бирюльки играть.
— Ты не играешь, — сказала Варвара. — Ты лечишься. Чтобы потом воевать ещё лучше.
— А если не возьмут? — он повернулся к ней. — Если спишут?
— Значит, будешь здесь помогать. Раненых поднимать. Таких же, как ты сам.
Он смотрел на неё долго, потом усмехнулся:
— Умеешь ты успокоить.
— Умею, — улыбнулась она. — Я же медсестра.
Он взял её руку и поцеловал. Она не отняла.
— Варя, — сказал он. — Я тебя люблю.
— Я знаю, — ответила она. — И я тебя люблю.
В палате было тихо. Только где-то в коридоре слышались шаги сестёр да стоны раненых.
Они сидели рядом, держась за руки, и это было счастьем. Таким простым и таким хрупким.
Прошла неделя.
Фёдор ходил уже почти без хромоты. Нога заживала, раны затянулись, пальцев, конечно, не вернуть, но он научился обходиться без них. Он помогал в госпитале чем мог — носил дрова для печек, таскал воду, мыл полы в палатах, разносил еду. Начальство поглядывало на него с одобрением.
— Работящий парень, — говорил главврач. — Жаль, что на фронт рвётся. Такие в тылу нужны.
Варвара видела его каждый день. Иногда мельком, иногда подолгу — вечерами, когда заканчивались смены, они сидели в пустом классе на первом этаже, пили кипяток и разговаривали.
Она узнавала его.
Узнавала его прошлое — детдом, где его били старшие, побеги, беспризорничество, шахту, где он в шестнадцать лет впервые спустился в забой. Узнавала его страхи — остаться одному, быть никому не нужным, умереть незаметно. Узнавала его мечты — построить дом, завести семью, жить спокойно.
— Спокойно, — усмехалась она. — А я думала, ты спокойной жизни боишься.
— Боюсь, — признался он. — Потому что не знаю, как это. Спокойно — это когда что? Когда никто не бьёт, не гонит, не стреляет? Я такого не пробовал.
— Попробуешь, — сказала она. — Вместе.
Он смотрел на неё и верил.
Всё могло бы быть хорошо. Всё могло бы быть просто и ясно.
Но война не давала забыть о себе.
В середине марта в госпиталь пришло известие: формируется новая дивизия, требуются добровольцы из числа выздоравливающих.
Фёдор узнал об этом одним из первых.
Он пришёл к Варваре вечером, когда она заканчивала смену. Лицо у него было странное — решительное и растерянное одновременно.
— Варя, — сказал он. — Я записался.
Она замерла с бинтами в руках.
— Куда?
— В дивизию. Добровольцем. Через три дня отправка.
Она молчала долго. Слишком долго. Потом тихо спросила:
— Зачем?
— Затем, что не могу здесь сидеть, — ответил он. — Там люди воюют, а я… я здоров уже. Почти здоров. Имею право.
— Право умирать? — вырвалось у неё.
Он подошёл ближе.
— Не умирать. Воевать. Чтобы вы здесь, в тылу, могли жить спокойно. Чтобы ты могла работать, не боясь, что завтра сюда придут немцы. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо сказала она. — Только мне от этого не легче.
— Варя…
— Нет, я понимаю, — перебила она. — Я всё понимаю. Ты — боец. Ты не можешь иначе. Я это знала с самого начала. Но мне всё равно больно.
Он обнял её, прижал к себе.
— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.
— Ты уже обещал.
— Значит, выполню.
Она молчала, уткнувшись лицом в его телогрейку.
За окнами валил снег. Мартовский, последний, уже почти весенний. Где-то вдалеке слышалась канонада — фронт приближался.
Три дня пролетели как одно мгновение.
Варвара почти не спала. Работала, как заведённая, чтобы не думать. А когда выпадала свободная минута, сидела с Фёдором, держала его за руку и молчала. О чём говорить, когда всё уже сказано?
В последний вечер они вышли на улицу.
Снегопад прекратился, небо очистилось, и на тёмном небе зажглись звёзды — яркие, холодные, равнодушные.
— Смотри, — сказал Фёдор, показывая вверх. — Большая Медведица. Я в детстве любил на неё смотреть. Думал, если загадать желание, оно сбудется.
— И загадывал?
— Загадывал. Но ничего не сбывалось. Пока тебя не встретил.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— А теперь загадай, — сказала она. — Чтобы вернуться.
Он посмотрел на небо, потом на неё.
— Не надо, — сказал он. — Я и так вернусь. Потому что знаю: ты ждёшь.
Они стояли обнявшись, и звёзды смотрели на них сверху, и снег хрустел под ногами, и где-то вдалеке ухали пушки, и жизнь продолжалась.
А утром Фёдор ушёл.
Варвара стояла у ворот госпиталя и смотрела, как его фигура тает в толпе таких же солдат, таких же шинелей, таких же судеб. Он обернулся один раз, помахал рукой и скрылся за поворотом.
Она осталась одна.
Вернее, не одна. С ним — в сердце. С надеждой. С обещанием.
А снег всё падал и падал, укрывая землю белым, чистым покрывалом, скрывая следы, дороги, расставания.
Впереди была война. Впереди была разлука. Впереди была надежда.
И она ждала.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :