Чечня, 1999 год. Разведгруппа «Коршун» выполняет обычное задание, которое превращается в кошмар. Засада, предательство среди своих, жестокая игра полевого командира Волка и борьба за выживание в тылу врага. Из десяти человек выживают лишь трое. Но война не заканчивается на рассвете. Это история о долге, чести и цене человеческой жизни, где единственный путь вперед — через сорок километров ада к рассвету.
Нас считали мертвыми. Штаб уже передал похоронки, но мы все еще шли. Помню, как легкие горели, как ветки хлестали по лицу, как луна проглядывала сквозь кроны, холодная, равнодушная, как прожектор на зоне. Ноги двигались сами. Левое, правое, левое, правое. Не думай, не останавливайся, потому что если остановишься — все. Тридцать метров позади Крот тащил раненого Быка на плащ-палатке. Еще дальше Громов прикрывал тыл. Где-то в темноте между деревьями нас вели. Охотились. Волк знал, что мы здесь. Знал, куда мы идем. Но это случилось позже. А началось все двенадцать часов назад. В тот самый момент, когда я еще верил, что вернусь живым.
---
Двенадцать часов назад. Жара стояла, как в бане. День был из тех, когда воздух просто липнет к коже и дышать нечем. Сидел на броне УАЗика, курил Приму, смотрел на горы. Они здесь повсюду. Серые, выжженные, с проплешинами леса на склонах. Красивые, если не знаешь, что за каждым камнем может сидеть человек с СВД и ждать, когда ты высунешься. Чечня, 99-й год. Вторая кампания. Хотя для меня третья война. Первая была в Афгане. Вторая здесь же, в 94-м. Тогда поймал пулю в бедро, хромал полгода. Врачи говорили, комиссуют. Не комиссовали. Вернулся. Потому что уходить некуда. Потому что дома пустая квартира и фотография брата на стене. Он тоже командовал. Погиб, приняв правильное решение. Я поклялся себе: больше никаких правильных решений. Только те, что приведут людей домой.
— Командир, закуришь? — обернулся.
Сержант Громов стоял у капота, протягивал пачку Явы. Заместитель. Тридцать два года, лицо обветренное, как у степняка, глаза серые, спокойные. Служил со мной еще с Афгана. Человек, которому доверяешь спину. Или так думал.
— У самого есть, — показал свою Приму.
Он усмехнулся, сунул пачку обратно в нагрудный карман разгрузки. Чиркнул зажигалкой, затянулся. Выдохнул дым в сторону гор.
— Маршрут дерьмовый, — сказал он. — Через перевал идем. Там духи каждый камень знают.
— Штаб знает лучше, — ответил я. Не верил сам, но говорить надо было что-то.
— Штаб в Моздоке сидит. Мы здесь.
Промолчал. Потому что он был прав. Потому что маршрут и правда был дерьмовым. Но приказ есть приказ. Взять группу, пройти сорок километров, выйти к блокпосту Граната, передать рацию и документы. Разведка. Рутина. Делали такое сто раз. Только в этот раз что-то было не так. Развернул карту на капоте. Пальцем провел по маршруту. Серпантин через горы, потом лес, потом открытая долина. Громов прав. Духи здесь хозяева. Но другого пути нет. Вертолеты не летают, сбивают из Игл. Пешком слишком долго. Остаются УАЗики.
— Сколько народу? — спросил Громов.
— Десять. Два водителя, ты, я, снайпер, пулеметчик, медик, связист, гранатометчик и один призывник.
— Призывник? — Громов скривился. — Зачем?
— Штаб прислал. Говорят, толковый.
— Толковых не присылают. Присылают тех, от кого хотят избавиться.
Снова промолчал. Потому что он был прав. Опять. Группа собралась у машин в шесть утра. Солнце уже палило, как из домны. Воздух дрожал над бетонкой. Мухи роились над баком с соляркой. Два УАЗ-469, оба зеленые, оба ободранные, с вмятинами от осколков. В кузове каждого ящики с патронами. РПГ, рация, канистра с водой. На броне — кора, бронежилеты старого образца, тяжелые, как мешки с песком, но хоть что-то. Обошел строй, считал глазами. Десять. Все на месте.
Сержант Громов — заместитель. АКС-74, нож, ПМ на поясе. Лицо спокойное, но глаза бегают. Всегда бегают перед выходом. Рядовой Толян — водитель первого УАЗа, двадцать четыре года, и стул, руки в машинном масле, всегда грызет семечки. Говорит, помогает не курить. Не помогает — курит все равно. Рядовой Серый — водитель второго УАЗа, тридцать лет, лысый, с татуировкой ВДВ на шее, афганец. Хороший мужик, плохо, что попал сюда. Ефрейтор Федор — снайпер. СВД за спиной. Лицо худое. Глаза черные, как у цыгана. Молчун. Стреляет хорошо. Это главное. Рядовой Бык. Пулеметчик. ПКМ на плече. Сто десять кило живого веса. Грудь, как бочка. Говорят, в детстве коров таскал на руках. Верю.
Рядовой Леха, медик. Двадцать семь лет, из Питера, очкарик. Всегда нервничает. В рюкзаке бинты, жгуты, морфий. Перед выходом всегда крестится. Три раза. Рядовой Шурик, связист. Рация Р-159 на спине. Антенна торчит как хвост. Двадцать два года, рыжий, веснушчатый, болтливый. Даже слишком. Рядовой Гриша — гранатометчик. РПГ-7, четыре гранаты в рюкзаке. Двадцать пять лет, из Омска. Всегда улыбается, даже когда не до улыбок. И последний, рядовой Денис Крылов. Прозвище Крот. Девятнадцать лет, призывник. В группе два месяца. Худой, бледный, глаза испуганные. Все считают балластом. Я тоже.
— Слушай команду, — сказал я. Голос сухой, как наждак. — Маршрут — сорок километров. Выходим в 6.05. Прибытие на блокпост Граната — 18.00. Связь каждые тридцать минут. Любое ЧП — доклад немедленно. Вопросы?
Молчание. Только Леха перекрестился еще раз.
— По машинам.
Первый УАЗ. Я, Громов, Бык, Леха, Толян за рулем. Второй УАЗ. Серый за рулем. Федор, Шурик, Гриша, Крот. Толян завел двигатель. Мотор заревел, чихнул черным дымом. Серый за нами, то же самое. Выехали из лагеря в 6.07. Жара уже стояла градусов сорок. Пыль столбом. Громов рядом чистит АКС тряпкой. Бык на заднем сиденье, ПКМ между коленей. Леха смотрит в окно, губы шевелятся, молятся. Я смотрю на карту. Сорок километров. По серпантину через горы. Потом лес. Потом долина. Потом блокпост. Что может пойти не так? Всё.
Первые двадцать километров прошли тихо. Серпантин вился, как кишка. Толян вел аккуратно. Обрывы справа, метров на двести вниз. Внизу камни, сухое русло реки. Если сорвешься, даже косточек не соберут. Горы вокруг. Молчаливые, жаркие, красивые и мертвые. Громов закончил чистить АКС. Поставил на предохранитель. Достал флягу, сделал глоток, протянул мне. Покачал головой.
— Пей сам.
— Привычка.
— Плохая привычка. Командир должен быть в форме. Командир должен знать, сколько воды у группы.
Он усмехнулся, но спорить не стал. Рация в кабине ожила. Треск, потом голос Серого из второго УАЗа.
— Первый. Это второй. Как слышишь?
Взял трубку.
— Второй. Слышу хорошо. Что у тебя?
— Все норм. Крот блюет. Укачала.
— Передай. Потерпит.
— Понял.
Повесил трубку. Громов фыркнул.
— Призывники.
Промолчал. Вспомнил себя девятнадцатилетнего. Афган, первый рейд, тоже блевал в кузове БТР. Потом привык. Еще через десять километров начался лес. Сосны, редкие, корявые, но хоть тень. Жара спала до тридцати пяти. Толян сбросил скорость. Дорога сузилась. Слева — склон горы. Справа — деревья, густые, темные. Я смотрел в окно. Что-то не так. Не мог понять, что именно. Просто чувства. Как перед грозой. Воздух тяжелый. Громов тоже напрягся. Взял АКС, снял с предохранителя.
— Чуешь? — спросил он тихо.
— Да.
— Что?
— Не знаю.
Бык сзади тоже поднял ПКМ. Леха перестал шевелить губами, смотрел в окно, побледнел. Рация снова ожила.
— Первый, это второй. Федор говорит. Слева в кустах движение.
Взял трубку.
— Второй. Видишь что?
— Нет, но Федор не ошибается. Держи дистанцию. Будь готов.
— Понял.
Положил трубку. Сказал Толяну.
— Не сбрасывай скорость. Держи ровно.
Он кивнул. Руки на руле побелели. Сжал до костяшек. Проехали еще сто метров. Двести. Триста. Ничего. Может, ложная тревога? Нет. Потому что в следующую секунду УАЗ подбросила как игрушку. Грохот. Огонь. Мир перевернулся. Мина. Помню яркость. Помню звон в ушах. Помню, как Толян рухнул на руль. Лицо в крови. Помню, как стекло взорвалось осколками. Помню вкус металла на губах. УАЗ встал. Дым из-под капота. Толян не дышит. Осколок в горло. Громов рядом живой. Орет что-то. Не слышу. Звон в ушах. Читаю по губам. Из машин.
Сзади треск автоматных очередей. Пули бьют по броне УАЗа. Стекла летят дождем. Открываю дверь. Выпадаю наружу. Колени подкашиваются. Встаю. Вижу. Второй УАЗ остановился в пятидесяти метрах. Из леса огонь. Вспышки выстрелов. Много. Серый за рулем стреляет из окна. АКС. Короткими очередями. Федор выскакивает из кузова, ложится на землю. Целится из СВД. Шурик бежит к кустам. Рация на спине качается. Гриша с РПГ падает. Пуля в грудь. Не встает. Крот лежит за УАЗом. Руки на голове. Трясется. Бык выползает из нашего УАЗа. Волочит ПКМ. Громов рядом, стреляет короткими, экономит патроны. Леха кричит. Толян убит, Гриша убит, я ору.
— В лес, всем в лес!
Хватаю АК-74, стреляю очередью в деревья, вслепую, просто чтоб прикрыть отход. Громов тащит Быка, тот хромает, кровь на штанине, пуля в ногу. Серый выскакивает из второго УАЗа, бежит за нами, плечо в крови, зацепило. Федор стреляет, прикрывает, потом тоже бежит. Шурик, Леха, Крот, все к лесу. Я замыкающий. Стреляю. Магазин пуст. Меняю на ходу. Руки дрожат. Вставляю. Взвожу затвор. Оборачиваюсь. УАЗы горят. Черный дым столбом. Стрельба стихает. Мы в лесу. Бежим. Ветки хлещут по лицу. Дышать нечем. Бык стонет. Громов и Леха тащат его под руки. Я оглядываюсь. Никто не преследует. Пока. Еще сто метров. Овраг. Падаем туда все. Тишина. Только тяжелое дыхание. Считаю. Я, Громов, Бык, Леха, Серый, Федор, Шурик, Крот. Восемь. Толян убит. Гриша убит. Рация разбита. Шурик показывает осколки. Машины сожжены. Мы в тридцати километрах от своих. И нас ждали. Нас ждали.
Леха перевязывает раненых. Быка пуля в бедре. Кость задета. Серого пуля в плечо. На вылет. Федора осколок в боку. Неглубоко. Громов смотрит на меня.
— Командир, это была засада. Они знали, где мы проедем.
— Может, случайность, — говорю, но сам себе не верю. Слишком точно. Мина на дороге. Огонь из леса. Как по учебнику.
Молчу. Потому что он прав. Достаю карту, разворачиваю на земле, меряю пальцами, смотрю на небо. Солнце клонится к горизонту. Часа четыре до темноты.
— Громов. Что будем делать?
Смотрю на группу. Восемь человек. Трое ранены. Рации нет. Машин нет. Вода. Четыре фляги. Патроны. По три магазина на ствол. Смотрю на карту. До блокпоста Граната сорок километров. Смотрю на луну. Она уже видна, бледная, почти полная.
— Идем пешком. Ночью. По лесу. До рассвета дойдем. Выживем. Днем нас найдут и добьют.
— Громов. Сорок километров? За ночь? С ранеными?
— Или это, или нас закопают здесь к утру.
— Леха. Командир, Быка нести надо, он сам не пойдет.
— Понесем, по очереди. Каждые пятнадцать минут смена.
— Шурик. А если нас догонят?
— Не догонят. Пойдем по руслу реки. Собаки не возьмут след.
Крот вдруг говорит. Первый раз за весь день.
— Командир, я этот лес знаю. Тут, короче, тропа есть.
Поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза. Они испуганные, но честные.
— Откуда знаешь?
— Отец. Геолог был. Мы здесь жили до войны.
Громов фыркает.
— Призывник нам теперь карты рисовать будет.
Я поднимаю руку.
— Заткнись.
Крот молчит. Опускает глаза.
— Идем по карте. По реке. Без вариантов.
Он кивает. Собираем снарягу. РПГ оставляем. Слишком тяжелый. Гриша убит. Нести некому. Патроны делим. Воду по глотку каждому. Быка кладем на плащ-палатку. Будем нести вчетвером. Каждые пятнадцать минут смена. Леха обрабатывает раны. Говорит мне тихо.
— Коршун. У Федора кровотечение не останавливается. Если не дойдем быстро, он не выдержит.
— Дойдем.
Он кивает. Но глаза, говорят, не верит. Темнеет. Луна поднимается. Холодная, яркая, почти полная. Выстраиваю группу. Я впереди. Громов и Леха несут Быка. Шурик и Крот подхватывают сзади. Смена через пятнадцать минут. Серый и Федор раненые. Идут сами. Громов замыкающий.
— Идем молча. Не звука. Если увидите что-то, сигнал рукой. Стрелять только по команде.
Все кивают. Делаю шаг. Еще один. Начинается марш. Сорок километров до рассвета. Проходим километр. Лес густеет. Луна светит сквозь кроны, полосы света на земле. Тишина. Только шаги. Хруст веток. Тяжелое дыхание. Бык стонет. Леха шепчет ему.
— Терпи, браток, скоро передохнем.
Крот сзади спотыкается. Падает. Встает. Шурик помогает. Серый идет рядом со мной. Плечо в крови, но лицо спокойное. Шепчет.
— Коршун. Я в Афгане такое видел. Засада на колонну. Ждали нас. И... И кто-то слил маршрут. Из своих.
Молчу. Он продолжает.
— Проверь карту. Может, там что-то не так.
Останавливаюсь. Достаю карту. Светлю фонарем. Красный свет не видно издалека. Смотрю. Маршрут. Отметки. Все как было. Но... Стоп. Вот этой пометки не было. Маленький крестик. Карандашом. На том месте, где была засада. И стрелка. Указывает дальше. На реку. Сердце сжимается. Кто-то пометил маршрут. Кто-то из своих. Поднимаю голову. Смотрю на группу. Все смотрят на меня.
— Громов, что там?
— Ничего.
Прячу карту.
— Идем дальше.
Но в голове мысль: кто? Проходим еще два километра. Вдруг Громов сзади шипит.
— Стоп!
Все замирают. Он показывает рукой назад. Прислушиваемся. Тишина. Потом далекий лай собак.
— Леха шепчет. Нас ищут.
— Быстрее, — говорю. — К реке. Они потеряют след в воде.
Ускоряемся. Бык стонет громче. Леха зажимает ему рот ладонью. Лай приближается. Еще ближе. Я вижу впереди река. Узкое русло, камни, вода черная под луной. Сюда. Спускаемся, входим в воду. Ледяная по колено. Идем по руслу. Вода хлещет, камни скользкие. Бык теряет сознание. Несем как мешок. Лай стихает. Пропал. Выдыхаю. Может, оторвались. И тут впереди вспышки, автоматные очереди. Пули бьют по воде, фонтаны брызг.
— Ору. Ложись!
Падаем. Вода. Холод. Камни. Стрельба не прекращается. Они нас ждали. Снова вода взрывается фонтанами. Пули бьют по камням. Осколки летят в лицо. Я лежу на дне реки, прижимаюсь к валуну. Холод пробирает до костей. Слева Громов. Стреляет очередями в темноту берега. Справа Серый. Одной рукой держится за камень. Другой жмет на спуск АКС. Вода вокруг него розовеет. Плечо кровит сильнее. Федор где-то сзади ложится на плоский камень, целится. Его СВД щелкает. Один выстрел. Второй. На берегу раздается крик.
— Попал!
Крот лежит рядом с Быком, закрывает его телом. Бык без сознания, голова под водой. Леха вытаскивает его, переворачивает лицом вверх. Бык захлебывается, кашляет кровью. Шурик прижался к скале, прикрывает голову руками. Рация на спине разбита еще в первой засаде. Теперь просто мертвый груз. Стрельба не прекращается. Вспышки с обоих берегов. Нас зажали.
— Ору. Федор, левый берег!
Он кивает, разворачивается, целится. Выстрел.
— Есть.
Еще один. Вспышки слева стихают.
— Громов, прикрой правый!
Громов разворачивается, стреляет очередями. Трассеры чертят красные линии в темноте. Слышу крик на чеченском. Кто-то упал. Считаю секунды. Пять. Десять. Пятнадцать. Стрельба стихает. Тишина. Только плеск воды. Тяжелое дыхание. Стон Быка. Поднимаю голову. Смотрю на берега. Темнота. Луна скрылась за тучей.
— Громов шепчет. Командир. Они отошли. Или ждут.
— Леха. Серый истекает кровью. Надо перевязать.
— Нет времени. Выходим из реки. Сейчас.
Поднимаемся. Вода стекает с брони. Бык стонет. Громов и Крот хватают плащ-палатку, тащат его. Вес, как мешок цемента, промокший, тяжелый. Крот спотыкается, падает на колени.
— Громов рычит. Вставай!
Крот встает. Лицо белое, губы синие от холода. Выбираемся на правый берег. Лес здесь гуще. Деревья стоят стеной. Хорошо, можно спрятаться. Плохо, если засада. Не увидишь, пока не поздно. Ложимся за камни. Леха подползает к Серому. Достает бинт.
— Пуля застряла. Надо вытащить.
— Потом.
— Командир, он потеряет руку.
— Сказал потом.
Леха замолкает. Отворачивается. Но руки у него дрожат. Знаю, о чем он думает. Сколько еще он таких перевяжет? Сколько закопает? Серый хрипит.
— Коршун. Карта.
— Что карта?
— Проверь. Там. Крестик.
Достаю карту. Разворачиваю. Свечу фонарем. Красный свет. Узкий луч. Смотрю. Крестик. Карандашный. На месте первой засады у УАЗов. Стрелка. Указывает на реку. И еще одна пометка. Свежая. Круг. На том месте, где мы сейчас. Кровь стынет. Кто-то знает, где мы. Кто-то ведет врага за нами. Поднимаю голову. Смотрю на группу. Семь человек. Громов чистит АКС. Лицо спокойное. Шурик сидит на камне, обнимает колени, трясется. Крот лежит рядом с Быком, дышит тяжело. Федор проверяет СВД. Лицо серое, боль в боку. Леха перевязывает Серого, руки в крови. Кто? Громов замечает мой взгляд.
— Что там на карте?
— Пометки. Кто-то отмечает маршрут.
Он замирает. Смотрит на меня.
— Что значит отмечает?
— Значит, кто-то из нас передает наше положение.
Тишина. Шурик поднимает голову.
— Это не я. Я клянусь.
— И не я!
Громов встает, лицо твердое.
— Командир, это бред. Никто из нас не предатель.
— Тогда откуда пометки?
— Может, их еще до выхода поставили? В штабе?
Молчу. Потому что он прав. Может быть. А может и нет. Серый кашляет кровью. Леха зажимает ему рот.
— Тихо, браток, тихо!
Серый хрипит.
— Коршун, слушай! Это не случайность. Нас слили!
Глаза закатываются. Голова падает на бок. Леха проверяет пульс. Смотрит на меня. Качает головой. Серый мертв. Хороним его без слов. Выкапываем яму штык-ножами. Земля твердая, каменистая. Руки болят. Пот заливает глаза. Кладем Серого в яму. Накрываем плащ-палаткой. Засыпаем камнями. Леха крестится. Шепчет.
— Упокой, Господи, душу раба твоего.
Громов молчит. Смотрит на могилу. Лицо как камень. Крот плачет. Тихо. Слезы по щекам. Первый раз вижу, как он плачет. Федор сидит на камне, держится за бок. Кровь просочилась через бинт. Леха подходит.
— Дай гляну.
Федор отталкивает его.
— Потом.
— Командир, у него кровотечение.
— Сказал потом.
Федор смотрит на меня. Глаза черные, злые.
— Коршун, ты меня в могилу загонишь раньше времени. Если остановимся, всех загоню. Идем дальше.
Он встает, качается, хватается за дерево, выпрямляется.
— Идем.
Нас теперь семеро. Я впереди. Громов и Крот несут Быка. Леха идет рядом с Федором. Подхватывает, если тот упадет. Шурик замыкает. Луна вышла из-за туч. Светло, как днем. Тени длинные, черные. Идем по лесу. Тихо. Только хруст веток. Дыхание. Стон Быка. Прошли километр. Два. Три.
— Леха шепчет. Коршун, сколько еще?
— До блокпоста? Тридцать километров.
— Мы не успеем. Рассвет через три часа.
— Успеем.
— Бык не дойдет. Федор не дойдет.
— Дойдут.
Он молчит. Но глаза говорят. Ты лжешь. Еще через километр выходим на поляну. Лунный свет заливает ее, как прожектор. Посередине — развалины аула. Пять домов — руин. Стены без крыш. Окна пустые, как глазницы.
— Громов. Командир, привал!
Смотрю на группу. Крот едва стоит. Шурик сел на землю, голова на коленях. Федор держится за дерево, лицо серое.
— Пятнадцать минут, не больше.
Заходим в одну из руин. Стены защищают от ветра. Ложимся на пол. Бетон холодный, но хоть не земля. Леха достает флягу, делит воду, по глотку каждому. Бык без сознания, Леха капает ему на губы. Громов жует сухарь, протягивает мне, качаю головой.
— Ешь сам.
— Командир, ты с утра ничего не ел!
— И ты тоже!
Он усмехается.
— Упрямый ты, Коршун!
— Живучий!
Шурик вдруг говорит.
— Коршун, я что-то нашел.
Поворачиваюсь, он стоит у стены, держит в руках проволоку, тонкую, новую. Подхожу, беру, разглядываю. Это триповая мина. Современная, не советская. Громов рядом.
— Это не наша, это чеченская.
Знаю. Значит, здесь кто-то был недавно. Смотрю на проволоку, потом на группу. Кто-то готовил нам встречу. Кто-то знал, что мы сюда придем.
— Леха, командир, это не случайность, это план.
— Чей план?
— Не знаю. Но нас ведут, как скот на бойню.
Молчу, потому что он прав. Крот вдруг говорит.
— Коршун, я правда знаю этот лес. Отец возил меня сюда. До войны. Я помню тропы. Помню короткий путь.
Поворачиваюсь к нему.
— Откуда ты знаешь, что он еще существует?
— Не знаю. Но если он есть, мы сэкономим десять километров.
— Громов. Командир, он призывник. Два месяца в группе. Ты ему веришь?
Смотрю на Крота. Глаза испуганные, но честные.
— Нет. Крот опускает голову. Идем по карте, по плану, без экспериментов.
Поднимаемся. Выходим из руин. И тут впереди. Фары. Машина. УАЗ боевиков. Фары режут темноту.
— Ору. Вниз!
Падаем в кусты. Машина останавливается в двадцати метрах. Мотор работает. Из кабины выходят четверо. Автоматы. Разгрузки. Говорят на чеченском. Крот шепчет перевод.
— Говорят, ищут нас. Волк приказал взять командира живым.
Волк. Полевой командир. Хамзат. Бывший спецназовец. Перешел на сторону боевиков в 95-м. Знаю его. Афган. Служили вместе. Тогда он был майор Чернов. Хороший офицер. Потом что-то сломалось. Сбежал. Теперь охотится на своих.
Один боевик закуривает. Смотрит в нашу сторону. Я замираю. Дышу через раз. Громов рядом шепчет.
— Командир, их четверо. Нас семеро. Возьмем.
— Тихо.
Федор ползет ко мне. Шепчет.
— Да, я уберу. Два выстрела, двоих сниму. Остальные ваши.
Смотрю на него. Лицо серое. Рука дрожит.
— Ты попадешь?
— Попаду.
— Уверен?
Он молчит. Потом кивает.
— Делай.
Федор ложится. Упирает СВД в плечо. Целится. Дыхание ровное. Палец на спуске. Выстрел. Первый боевик падает. Пуля в голову. Второй выстрел. Второй боевик падает. Пуля в грудь. Остальные оборачиваются. Поздно. Громов и я выскакиваем из кустов. Стреляем очередями. Третий боевик падает. Четвертый бежит к машине. Леха бросает гранату. Граната летит, крутится в воздухе, падает рядом с УАЗом. Взрыв. Машина загорается. Четвертый боевик взрывается вместе с ней. Тишина, дым, запах гари, горелого мяса. Подхожу к телам, проверяю. Все мертвы.
— Громов. Быстро сработали.
— Слишком громко. Услышат.
— Что делать?
— Бежать.
Оборачиваюсь. Группа выходит из кустов. Шурик, Леха, Крот, Громов, Федор. Стоп. Где Бык? Бегу обратно. Вижу. Плащ-палатка на земле. Пустая.
— Леха кричит. Коршун! Бык пропал!
Оглядываюсь. Смотрю на землю. Следы. Кровь. Волочение. Они его взяли.
— Громов рядом. Когда?
— Только что, пока мы стреляли.
— Куда?
Показываю на следы. Уходят в лес. На север. Туда.
— Леха. Командир, мы не можем его бросить.
— Мы не догоним, они уже далеко.
— Он жив. Он без сознания.
— Он мертвый груз. Они его допросят и убьют.
Леха хватает меня за грудки.
— Мы не бросаем своих!
Громов оттаскивает его.
— Заткнись. Командир прав.
Леха падает на колени. Плачет. Крот стоит рядом. Молчит. Смотрит на следы. Я поднимаю с земли что-то. Рация. Новая модель. Не наша. Включаю. Шипение. Потом голос. На русском.
— Группа рассеялась. Командир жив. Продолжаю наведение.
Все замирают. Смотрю на группу. Громов. Леха. Шурик. Крот. Федор. Кто-то из них, кто-то передает наше положение, кто-то из нас предатель. Громов смотрит на Крота.
— Ты слишком хорошо стреляешь для призывника.
— Крот. Я? Вы охренели?
Леха достает пистолет. Целится в Громова.
— Может, сам Громов? Он заместитель. Он знал весь план.
— Громов: Опусти ствол, медик, или я тебя сейчас...
— Ору. Заткнулись!
Все замолкают.
— Разберемся, если выживем. Сейчас. Идем. Быстро. Осталось пятнадцать километров.
— Леха: А Бык?
— Бык мертв. Для нас. Идем.
Поворачиваюсь. Делаю шаг. Сзади тишина. Потом шаги. Идут за мной. Бежим. Лес густеет. Луна скрывается за тучами. Темнота. Спотыкаемся о корни. Падаем. Встаем. Бежим дальше. Где-то сзади вой собак. Близко. Очень близко.
— Громов. Коршун! Они нас догоняют! Быстрее!
Крот падает. Шурик поднимает его. Крот хватается за грудь. Задыхается.
— Не могу больше. Не могу.
— Можешь. Вставай.
Он встает. Бежит. Федор сзади останавливается. Оборачивается. Поднимает СВД. Целится в темноту. Выстрел. Вой собаки. Смолк. Еще выстрел. Еще вой. Федор оборачивается. Бежит за нами. Лицо белое. Кровь течет по штанам.
— Леха кричит. Федор, ты не дойдешь!
Федор не отвечает. Бежит. Через сто метров падает. Не встает. Подбегаю. Переворачиваю. Лицо серое. Глаза открыты. Смотрит в небо. Мертв. Леха рядом.
— Кровотечение. Сердце не выдержало. Он истек.
Закрываю ему глаза.
— Твой собак ближе. Идем.
— Леха. Мы его бросим?
— Да, идем.
Бежим дальше. Нас теперь пятеро. Выбегаем на дорогу. Лунный свет. Видно далеко. Впереди огни. Блокпост. Российский флаг на мачте.
— Крот кричит. Вот они! Мы дошли!
Громов хватает бинокль. Смотрит. Лицо меняется.
— Это не тот блокпост. Это запасной. Но он наших. Идем туда! Быстро!
Спускаемся с холма. Бежим к блокпосту. И тут огонь. Пули свистят мимо. Бьют в землю. В деревья. По нам стреляют свои.
— Ору. Мы свои! Позывной Коршун!
Стрельба не прекращается. Падаем на землю. Ползем обратно. Нас не узнают. Они думают, мы боевики.
— Нет. Кто-то передал, что группа Коршун уничтожена. Нас не ждут.
— Леха. Что делать?
Оглядываюсь. Сзади вой собак. Впереди огонь с блокпоста. Западня. И тут тишина. Стрельба стихает. Поднимаю голову. Вижу, из леса выходят люди. Восемь человек. Автоматы. Разгрузки. Впереди мужчина. Высокий. Широкоплечий. Лицо знакомое. Волк. Он же майор Чернов. Он улыбается.
— Коршун, долго ты шел? Уважаю.
Встаю. Поднимаю АК. Целюсь ему в лоб. Он не двигается.
— Опусти ствол. Ты окружен.
Смотрю по сторонам. Боевики выходят из-за деревьев. Со всех сторон. Громов встает рядом. Шепчет.
— Командир, нас слили.
— Знаю.
Волк делает шаг вперед.
— Откуда ты знал маршрут? Спроси у своего человека.
Оборачивается к группе. Смотрит на Громова. Громов медленно встает. Опускает автомат. Смотрит на меня. Говорит.
— Извини, командир.
Слово застревает в горле, как кость, как осколок. Он молчит, смотрит мне в глаза, не отводит взгляд. Волк стоит позади него, улыбается. Широкоплечий, высокий, лицо обветренное. Майор Чернов. Афган, служили в одной роте. Он тогда был хорошим офицером. Потом что-то сломалось. 95-й год. Сбежал к боевикам. Теперь охотится на своих.
— Коршун, — говорит Волк. — Ты удивлен?
Не отвечаю. Смотрю на Громова.
— Почему?
Громов вздыхает, достает пачку Явы, закуривает, затягивается. Выдыхает дым в лунное небо.
— Деньги, — говорит он. — Пятьдесят тысяч долларов. И жизнь. Мне пообещали жизнь.
— Ты продал нас за деньги?
— Я продал тебя. Остальные — побочный урон.
Он смотрит на Крота, Леху, Шурика.
— Волк обещал отпустить их. Если ты сдашься...
— Леха кричит. Сука, я тебя убью!
Хватается за пистолет. Громов даже не дергается. Боевики поднимают автоматы. Восемь стволов целятся в Леху. Я поднимаю руку.
— Стой!
Леха замирает. Рука на рукоятке ПМ. Лицо белое от ярости. Волк усмехается.
— Стой! Умный командир знает, когда остановиться.
Смотрю на Громова.
— Карта. Пометки. Это ты?
Он кивает.
— Я. Перед выходом. Передал Волку координаты маршрута, места для засад.
Затягивается.
— Извини, командир, но ты бы сделал то же самое.
— Нет.
— Ты врешь. Все мы врем. Когда выбор — жить или умереть, ты выберешь жить.
Молчу. Потому что, может, он прав. Не знаю. Никогда не стоял перед таким выбором. Крот вдруг кричит.
— А Бык, ты его тоже слил?
Громов оборачивается.
— Бык жив. Его взяли в плен. Допросят. Обменяют потом. Может быть.
— Леха. Может быть. Он умрет там.
Громов пожимает плечами.
— Война. Люди умирают.
Я делаю шаг вперед. Поднимаю АК. Целюсь ему в лоб. Громов не шевелится. Смотрит на меня. Усмехается.
— Ты не выстрелишь.
— Почему?
— Потому что ты правильный. Ты всегда был правильным. Как твой брат.
Затягивается.
— Он тоже был правильным. И где он сейчас? В земле.
Кровь стучит в висках. Палец на спуске. Еще миллиметр, и пуля вылетит. Но Громов прав. Я не выстрелю. Потому что если выстрелю, боевики откроют огонь, и все мы умрем. Крот, Леха, Шурик. Все. Опускаю ствол. Волк хлопает в ладоши.
— Браво, Коршун! Ты не изменился. Все тот же идеалист.
Поворачиваюсь к нему.
— Что ты хочешь?
— Тебя. Живым. У меня есть вопросы.
— Какие?
— О штабе. О планах. О блокпостах.
Улыбается.
— Ты много знаешь. Ты будешь говорить. Все говорят. Рано или поздно.
— Пошел ты.
Он смеется.
— Жду этого ответа.
Жестом приказывает боевикам.
— Возьмите командира, остальных отпустите.
Боевики шагают вперед. Двое хватают меня за руки. Выворачивают. Связывают за спиной. Веревка врезается в запястье.
— Леха кричит. Нет! Коршун!
Бросается вперед. Боевик бьет его прикладом в живот. Леха падает. Хватается за живот, кашляет. Крот стоит, дрожит. Лицо белое, губы шевелятся, молятся. Шурик сидит на земле, обнимает колени, смотрит в землю. Волк подходит ко мне, смотрит в глаза.
— Помнишь, Афган? Панджшерское ущелье. Мы тогда вместе прорывались.
— Помню.
— Ты спас мне жизнь, вытащил из-под обстрела.
— Ошибка.
Он усмехается.
— Может быть, но я не забыл. Поэтому отпущу твоих людей. Считай, долг вернул.
Оборачивается к Громову.
— Забирай деньги и уходи. Больше не хочу тебя видеть.
Громов кивает. Подходит к одному из боевиков. Тот протягивает рюкзак. Громов берет. Расстегивает. Внутри пачки долларов. Он смотрит на меня. Открывает рот. Хочет что-то сказать. Я отворачиваюсь. Громов закрывает рот. Застегивает рюкзак. Уходит в темноту. Волк жестом приказывает боевикам.
— Уводите командира! В лагерь! Быстро!
Меня толкают вперед. Иду. Руки связаны. Спотыкаюсь о корень. Боевик сзади толкает прикладом в спину. Оглядываюсь. Вижу Крот, Леха, Шурик стоят на поляне. Окружены боевиками. Волк что-то говорит им. Не слышу. Далеко. Потом автоматные очереди. Вспышки. Крики.
— Нет. Нет!
Рвусь назад. Боевик бьет меня прикладом по затылку. Падаю. Мир плывет. Звон в ушах. Поднимают. Тащат дальше. Оборачиваюсь. Вижу. Три тела на земле. Неподвижные. Крот. Леха. Шурик. Мертвы. Волк обещал отпустить. Он солгал. Тащат меня по лесу. Километр. Два. Руки немеют. Затылок болит. Кровь течет по шее. Выходим на поляну. Здесь лагерь боевиков. Палатки, костры, люди. Много. Человек двадцать. Бросают меня на землю, лицом в грязь, пинают в ребра. Переворачиваюсь на спину, смотрю в небо. Луна. Холодная, равнодушная. Волк подходит, садится на корточки рядом, смотрит на меня.
— Коршун. Ты же понимаешь, я не мог их отпустить. Они видели меня, знали маршрут, рассказали бы в штабе.
Молчу.
— Не обижайся, это война, ничего личного.
Плюю ему в лицо. Он вытирает слюну, усмехается, бьет меня в челюсть кулаком. Голова откидывается, во рту кровь. Выплевываю зуб. Волк встает.
— Завтра поговорим, когда остынешь.
Оборачивается к боевикам.
— Бросьте его в яму. Без воды. Пусть подумает.
Поднимают меня. Тащат к краю поляны. Здесь яма. Метра три глубиной. Бросают туда. Падаю. Плечо ударяется о камень. Боль, как удар током. Сверху смех. Боевики уходят. Тишина. Лежу на дне ямы. Смотрю в небо. Звезды. Миллионы звезд. Красивые, безразличные.
Думаю о Громове. Восемь лет вместе. Афган, Чечня. Первая кампания, вторая. Он всегда был рядом. Прикрывал спину, делил последнюю флягу воды, вытаскивал из-под огня, а потом продал за деньги. Пятьдесят тысяч долларов. Сколько стоит жизнь человека? Пятьдесят тысяч? Сто? Миллион? Думаю о Кроте. Девятнадцать лет. Призывник. Два месяца в группе. Плакал от страха. Блевал в кузове. Но бежал. Стрелял. Не бросил нас. Теперь лежит на поляне. Лицом в грязь. Пуля в затылок.
Думаю о Лехе. Медик. Всегда крестился перед выходом. Три раза. Говорил: Бог защитит. Не защитил. Думаю о Шурике. Связист. Болтливый. Рыжий. Веснушчатый. Двадцать два года. Дома. Мать. Одна. Ждет письма. Не дождется. Думаю о брате. Он тоже командовал. Погиб, приняв правильное решение. Не отступил. Прикрыл отход роты. Получил пулю в грудь. Умер через пять минут. Последнее, что сказал: скажи маме. Я ее люблю.
Я не сказал. Потому что мама умерла через год. Сердце не выдержало. А я вернулся на войну. Потому что уходить некуда. Потому что дома пустая квартира и фотография брата на стене. И вот я здесь. На дне ямы. В тридцати километрах от своих. Руки связаны. Группа мертва. Предан своим человеком. И завтра Волк будет задавать вопросы. О штабе. О блокпостах. О планах. И я буду молчать, а он будет резать, сжигать, ломать. Все говорят, рано или поздно, но я не скажу. Потому что если скажу, умрут другие, другие Кроты, другие Лехи, другие Шурики. Лучше умру я.
Лежу и смотрю в небо. Холодно. Руки немеют. Затылок пульсирует. Во рту кровь. Вдруг слышу шаги. Сверху. Тихие. Крадущиеся. Поднимаю голову. Вижу силуэт. Человек. Смотрит вниз. В яму. Шепчет.
— Командир.
Голос знакомый, но быть не может. Крот? Силуэт спускается в яму. Лунный свет падает на лицо. Крот. Живой. Лицо в крови. Рубашка разорвана, но живой.
— Как ты?
Он достает нож. Режет веревку на моих руках. Руки свободны. Растираю запястье. Кровь возвращается. Боль.
— Я упал, когда стреляли, — шепчет Крот. — Притворился мертвым. Боевики не проверили даже. Ушли. Я дождался. Пополз за вами. Нашел лагерь. Видел, как тебя бросили в яму.
— Леха? Шурик?
Он качает головой.
— Они мертвы. Я проверил.
Молчу. Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Крот протягивает мне АК.
— Взял у убитого боевика. Два магазина. Это все.
Беру автомат. Проверяю. Взвожу затвор. Тихо.
— Сколько их в лагере?
— Человек двадцать. Может больше. Костры. Палатки. Волк в центре. Охрана вокруг.
— Оружие?
— АК, РПГ, пулемет. Видел Утес на треноге.
Киваю, смотрю на Крота.
— Почему ты вернулся?
Он молчит. Потом говорит.
— Ты не бросил меня, когда все считали балластом. Ты дал мне шанс.
Смотрит мне в глаза.
— Теперь моя очередь.
Кладу руку ему на плечо.
— Спасибо.
Он кивает.
— Что будем делать?
Смотрю на край ямы, потом на лагерь. Костры, палатки. Двадцать человек. У нас два магазина. Один АК. Никаких шансов. Но я не собираюсь умирать в яме.
— Выбираемся. Тихо. Убиваем часовых. Берем оружие. Освобождаем Быка, если он здесь. Потом уходим.
— А Волк?
Смотрю в сторону центра лагеря, вижу большую палатку. Свет внутри, силуэт человека.
— Волк умрет.
Крот кивает.
— Я с тобой.
Вылезаем из ямы, бесшумно. Ползем к ближайшей палатке. Внутри храп. Два боевика спят. Показываю Кроту жестом. Ты справа, я слева. Он кивает. Достает нож. Заходим в палатку. Темнота. Запах пота, табака. Подхожу к первому боевику. Накрываю рот ладонью. Бью ножом в горло. Один раз. Два. Три. Кровь хлещет. Боевик дергается. Затихает. Крот рядом делает то же самое. Лицо белое. Руки дрожат. Но делает. Забираем оружие. Два АК, магазины, гранаты, разгрузки. Выходим из палатки. Ползем дальше. Находим вторую палатку. Там трое. Убиваем. Забираем оружие. Третья палатка. Там один. Убиваем. Теперь у нас пять АК. Двадцать магазинов. Шесть гранат.
— Крот шепчет. Командир, сколько еще?
— Пятнадцать. Может меньше. Кого-то убили.
— Что дальше?
— Ищем Быка.
Ползем по лагерю. Проходим мимо костров. Боевики сидят, курят, говорят на чеченском. Не замечают нас. Находим четвертую палатку. Большую. Охрана у входа. Два боевика. Автоматы. Показываю Кроту. Ты слева, я справа. На счет три. Он кивает.
— Один, два, три.
Три. Выскакиваем. Стреляем. Короткие очереди. Глушителей нет. Грохот разносится по лагерю. Боевики падают. Крики. Топот. Лагерь просыпается. Врываемся в палатку. Внутри — Бык. Привязан к столбу. Лицо в крови. Без сознания. Крот режет веревку. Бык падает. Я подхватываю.
— Бык! Очнись!
Он открывает глаза. Один глаз заплыл. Второй смотрит на меня.
— Коршун, ты живой?
— Пока да. Можешь идти?
— Попробую.
Поднимаю его. Крот подхватывает с другой стороны. Выходим из палатки. Лагерь в хаосе. Боевики бегают, кричат, стреляют в воздух. Волк выходит из центральной палатки. Видит нас. Лицо меняется.
— Кричит. Коршун, стой!
Поворачиваюсь. Поднимаю АК. Целюсь. Волк тоже поднимает автомат. Мы смотрим друг на друга. Две секунды. Три. И тут взрыв. Граната. Слева. Боевики бросают в нашу сторону. Падаю. Закрываю Быка телом. Осколки свистят над головой. Поднимаюсь. Стреляю очередями. Вслепую. Просто чтоб прикрыть отход. Крот рядом тоже стреляет. Бык пытается встать. Не может. Нога не держит. Хватаю его под руку.
— Бежим!
Бежим к краю лагеря. Пули свистят. Бьют в деревья, в землю. Оглядываюсь. Волк стоит посреди лагеря. Поднимает руку. Свистит. Полевой сигнал. ВДВ. Узнаваемый. Леденящий. Он начинает охоту. Бежим через лес. Ветки хлещут по лицу. Корни цепляются за ноги. Бык между мной и Кротом. Тащим его под руки. Он стонет с каждым шагом. Нога волочится. Кость раздроблена. Я видел, когда освобождали. Боевики работали прикладами. Методично. Профессионально. Сзади — крики на чеченском. Лай собак. Близко. Слишком близко.
— Крот задыхается. Командир, не успеваем! Они догонят!
— Заткнись! Беги!
Пробегаем еще сто метров. Выбегаем на поляну. Лунный свет заливает ее светом, как прожектор. Плохо. На открытом пространстве легкая мишень.
— В лес! Быстро!
Пересекаем поляну. Бык спотыкается. Падает. Тащу его на себе. Крот подхватывает с другой стороны. Вес девяносто килограмм. Плюс броня. Плюс оружие. Ноги подкашиваются. Добегаем до деревьев. Падаем за валун. Дышим. Легкие горят. Во рту кровь. Бык без сознания. Голова откинута. Пульс слабый.
— Крот хрипит. Командир, сколько до своих?
Достаю карту. Разворачиваю. Свечу фонарем. Красный свет. Узкий луч. Смотрю. Меряю пальцами.
— Двадцать километров. До рассвета.