После того разговора, когда Фёдор признался Варваре в любви, а она ответила отказом, в палаточном госпитале словно повисла невидимая, но ощутимая тяжесть. Воздух стал гуще, звуки — тише, а взгляды, которыми обменивались двое, — острее и больнее.
Варвара делала всё возможное, чтобы избегать встреч с ним.
Она приходила в палатку, где лежал Фёдор, только по самой крайней необходимости. Делала перевязки быстро, почти механически, не поднимая глаз. На его попытки заговорить отвечала односложно и тут же находила повод уйти. Она чувствовала себя трусихой, но ничего не могла с собой поделать. Каждый раз, видя его, она вспоминала его слова: «Я тебя люблю, Варвара. Очень». И каждый раз эти слова отзывались в ней такой болью, что хотелось бежать без оглядки.
— Ты чего это Воронцова избегаешь? — спросила как-то Клава, протирая инструменты в перевязочной. — Он парень вроде ничего. Красивый. Герой. Третье ранение, а всё туда же — в строй рвётся. Другие бы на его месте радовались, что с фронта списали, а он...
— Никого я не избегаю, — ответила Варвара, не поднимая головы от бинтов, которые старательно сворачивала уже в десятый раз. — Просто работы много. Ты же видишь, сколько раненых привезли.
— Работы много, — усмехнулась Клава, садясь на табуретку и закуривая папиросу. — Я вижу, как ты работы много. Ты к нему заходишь — и сразу назад. А раньше часами у его койки сидела. Книжки ему читала, разговаривала. А теперь — раз-два, и нет тебя. Думаешь, я не замечаю?
Варвара промолчала. Что она могла сказать? Что этот бунтарь, этот сирота с оторванными пальцами и дерзкими глазами, запал ей в душу так, что она сама себе боялась признаться? Что каждую ночь она видит его во сне, а просыпаясь, думает только о нём? Что её правильная, тихая, спланированная жизнь рушится как карточный домик, потому что в неё ворвался этот невозможный, неудобный, но такой родной человек?
Нет. Об этом нельзя было говорить. Даже с Клавой, которая была ей почти как старшая сестра.
— Клава, — тихо сказала Варвара. — А ты когда-нибудь любила?
Клава выпустила клуб дыма и задумалась.
— Любила, — сказала она наконец. — До войны. Жених у меня был, тракторист. Красивый, спокойный, надёжный. Мы пожениться собирались, а тут война. Он на фронт ушёл в первые дни. И погиб под Брестом. В сорок первом ещё.
— Прости, — прошептала Варвара.
— Да чего уж там, — Клава махнула рукой. — Всех не оплачешь. А ты чего спрашиваешь?
— Так просто, — соврала Варвара.
Но Клава была не так проста, как казалась. Она посмотрела на Варвару долгим, понимающим взглядом и сказала:
— Ты, Варя, смотри. Не упусти своё счастье. Война — она всё спишет. И все твои планы, и все твои «правильно-неправильно». Останется только то, что ты чувствуешь на самом деле. А чувствуешь ты, я вижу, много.
Варвара ничего не ответила. Только ниже склонилась над бинтами, чтобы скрыть предательскую дрожь в губах.
А Фёдор тем временем выздоравливал с невероятной скоростью.
Степан Ильич, старый военврач с тридцатилетним стажем, только головой качал, глядя на него:
— Ну ненормальный. Чисто ненормальный. У таких, как он, раны заживают быстрее, чем у здоровых. Потому что они их просто не замечают. Или делать вид умеют, что не замечают.
Фёдор и правда не обращал внимания на боль. Уже на пятый день после разговора с Варварой он встал — впервые после операции. Стоял, держась за спинку койки, бледный, с каплями пота на лбу, и улыбался.
— Стою, — сказал он. — Значит, жить буду.
Старшина с перебитой рукой, лежавший на соседней койке, смотрел на него с уважением.
— Ну ты даёшь, парень. Другие с такими ранами по полгода валяются, а ты — на ноги.
— Другие — не я, — ответил Фёдор и попытался сделать шаг.
Нога подкосилась, и он чуть не упал, но удержался за спинку. Стиснул зубы, выругался сквозь зубы и попробовал снова.
— Ты потише, — посоветовал старшина. — Рана откроется — хлопот не оберёшься. И сестрам работа.
— Ничего, — процедил Фёдор, делая ещё шаг. — Заживёт.
Он сделал три шага вдоль койки, потом развернулся и, шатаясь, пошёл обратно. Лицо его было белым как снег, на лбу выступила крупная испарина, но он шёл. Медленно, неуклюже, прихрамывая на правую ногу, но шёл.
В палатку вошла Варвара. Увидела его стоящим — и замерла на пороге, прижимая к груди стопку свежих бинтов.
— Ты что делаешь? — выдохнула она. — Ложись немедленно!
— Не ложусь, — ответил он, глядя на неё в упор. — Ходить буду.
— У тебя швы разойдутся! Кровь пойдёт! Степан Ильич тебе запретил вставать!
— Степан Ильич — хороший врач, — усмехнулся Фёдор. — Но мне мои ноги нужнее, чем ему. И пальцев у меня и так уже мало. Хромым быть не хочу.
Он сделал ещё шаг. Потом ещё. Лицо его было белым, но глаза горели тем бешеным, неугасимым огнём, который Варвара заметила в нём с первого дня.
— Фёдор, остановись, — тихо сказала она, подходя ближе.
Он остановился. Повернулся к ней. Между ними было всего два шага.
— Я тебе сказал тогда, — проговорил он, тяжело дыша. — Я тебя люблю. И я докажу, что могу быть не только бунтарём. Я могу быть кем угодно. Для тебя.
Она молчала, сжимая в руках бинты так, что побелели костяшки.
— Не надо мне ничего доказывать, — наконец сказала она. — Ложись. Тебе нельзя стоять.
Он усмехнулся, но послушался. Опустился на койку, откинулся на подушку и закрыл глаза.
Варвара стояла над ним, глядя на его бледное, мокрое от пота лицо, на упрямо сжатые губы, на руки, которые даже во сне сжимались в кулаки, — и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Ломается. Тает.
«Нет, — сказала она себе в сотый раз. — Нет. Не смей. Он не для тебя».
Но сердце уже не слушалось.
Через неделю Фёдор ходил по палатке самостоятельно.
Хромота осталась — два оторванных пальца давали о себе знать, особенно когда он уставал, — но он двигался уверенно, быстро, даже пытался помогать санитарам: подносить воду, перетаскивать лёгкие предметы, помогать раненым добраться до уборной. Степан Ильич только головой качал, но не запрещал. Понимал, что бесполезно.
— Он просто сильный, — сказала как-то Варвара, когда они с врачом пили чай в землянке.
— Сильный? — переспросил Степан Ильич, помешивая ложечкой мутную жидкость в кружке. — Это да. Только сила эта его когда-нибудь и убьёт. Не умеет он беречь себя. И других не слышит.
Варвара промолчала. Она уже знала, что Фёдор умеет слышать. Тех, кого хочет.
Он всё ещё смотрел на неё. Всё ещё ждал. Но теперь в его взгляде не было вызова, который так раздражал её поначалу, — была какая-то странная, тихая надежда. Он не заговаривал больше о любви, не звал замуж, просто был рядом. Появлялся там, где она работала, помогал чем мог, и молчал.
Это молчание было страшнее любых слов.
Однажды вечером, когда Варвара дежурила одна в перевязочной, Фёдор появился на пороге. В руках он держал кружку с кипятком.
— Замёрзнешь тут, — сказал он, ставя кружку на стол. — Пей.
— Спасибо, — ответила она, не поднимая глаз.
Он не уходил. Стоял и смотрел на неё.
— Присядь, — сказала она, сама не ожидая от себя этих слов. — Если хочешь.
Он сел на табуретку возле печки-буржуйки, протянул руки к огню. В красноватых отсветах его лицо казалось мягче, моложе, беззащитнее.
— Я в детдоме вырос, — вдруг сказал он. — Ты знаешь.
Она кивнула.
— Там было… по-разному. Иногда били, иногда кормили. Но главное — никого своего. Ни матери, ни отца, ни брата. Один. Всегда один. Поэтому я такой… злой, наверное. Бунтарь, как вы говорите.
Она молчала, слушала.
— А на войне я понял одну вещь, — продолжал он, глядя на огонь. — Что смерть — это не страшно. Страшно — жить и не знать, зачем. Я тогда, когда в первом бою был, думал: вот убьют — и что? Кто вспомнит? Кто пожалеет? Никто.
Он помолчал, глядя на огонь. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены палатки.
— А потом я тебя увидел, — тихо сказал он. — В ту ночь, когда меня привезли. Ты надо мной стояла, перевязывала, а я смотрел на тебя и думал: вот она. Та самая. Ради которой стоит.
Варвара подняла на него глаза. В них стояли слёзы.
— Фёдор…
— Не говори ничего, — перебил он. — Я не прошу ответа. Я просто хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты знала, что ты для меня — всё. И что я сделаю всё, чтобы стать для тебя тем, кого ты захочешь видеть рядом.
Он поднялся и вышел, оставив её одну у печки.
Варвара сидела неподвижно, глядя на огонь, и слёзы текли по её щекам.
Впервые в жизни она не знала, что ей делать.
На следующее утро в госпиталь пришло страшное известие.
Фронт прорвали. Немцы наступали, и через два-три дня они могли оказаться здесь, в этом лесу, в этих палатках, где лежали сотни раненых, не способных даже двигаться. Радио принесло приказ: срочная эвакуация.
Степан Ильич собрал всех, кто мог держаться на ногах, прямо на улице, под снегопадом. Лицо у него было серое, усталое, но голос звучал твёрдо:
— Эвакуация, — сказал он коротко. — Надо грузить раненых в машины. Те, кто могут идти, — идут пешком. Кто не могут — грузим в первую очередь. У нас три грузовика и одна санитарная машина. Этого мало. Время — сутки, не больше. Кто не успеет — останется здесь. А здесь будут немцы.
Он не договорил. Все и так поняли.
Началась суматоха.
Варвара работала, не разгибая спины. Таскала носилки, перевязывала, успокаивала, грузила. Она не спала вторые сутки, почти не ела, но не чувствовала усталости. Адреналин, страх, ответственность — всё это гнало её вперёд, не давая остановиться ни на минуту.
Фёдор был рядом.
Он таскал носилки вместе с санитарами, хотя врачи запрещали ему любые нагрузки. Хромал, скрипел зубами от боли, но таскал. Его правая нога, с оторванными пальцами, распухла и болела невыносимо, но он не жаловался. Только иногда, когда никто не видел, останавливался, переводил дух и снова брался за носилки.
— Тебе нельзя, — сказала ему Варвара, когда они столкнулись у входа в палатку. — У тебя рана откроется. Ты ногу потеряешь.
— Можно, — коротко ответил он и пошёл дальше.
В какой-то момент, когда они вдвоём несли тяжёлые носилки с раненым, он вдруг спросил, не глядя на неё:
— Если мы выберемся… если всё будет хорошо… ты подумаешь? Обо мне?
Она посмотрела на него. Он был бледен, губы его дрожали от напряжения, на лбу выступила испарина, но глаза смотрели на неё с той же надеждой, что и вчера вечером у печки.
— Я подумаю, — сказала она. — Только давай сначала выберемся.
Он улыбнулся — впервые за долгое время настоящей, светлой улыбкой.
— Договорились.
Они вынесли носилки, погрузили в машину, побежали за следующими.
А на востоке уже слышалась канонада. Всё ближе, ближе, ближе.
К вечеру следующего дня эвакуация была почти закончена.
Последняя машина с ранеными уходила на восток. В кузов грузовика, трясясь на ухабах, исчезали носилки за носилками. Степан Ильич, охрипший от крика, махал руками, руководил погрузкой. Клава, вся в чужой крови, перевязывала на ходу.
Оставались только те, кто мог идти сам, — человек пятнадцать персонала и легкораненых. Среди них были Варвара и Фёдор.
— Идём пешком, — скомандовал Степан Ильич, когда последняя машина скрылась за поворотом. — Направление — на восток, к станции. Километров пятнадцать. Если повезёт — встретим наши. Если нет… не будем об этом.
Они пошли.
Лес, снег, мороз. Тропинка, протоптанная редкими путниками, вела через заснеженные поля и перелески. Варвара шла, проваливаясь в снег, чувствуя, как силы покидают её. Она не спала трое суток, почти не ела, но шла. Потому что нельзя было останавливаться. Потому что сзади была смерть.
Фёдор шёл рядом. Хромал сильно, но не отставал. Иногда, когда она спотыкалась, подхватывал её под руку и не отпускал, пока она не выравнивалась.
— Держись, — говорил он. — Скоро придём.
— Я держусь, — отвечала она.
Где-то позади, в темноте, слышались выстрелы. Немцы были близко. Очень близко. Лес не спасал — они шли по следам, как охотники.
— Если нас догонят, — сказал вдруг Фёдор, когда они остановились перевести дух на опушке, — я останусь. Прикрою. А ты беги.
Варвара замерла.
— Что ты говоришь? — выдохнула она.
— То и говорю. Я без пальцев, хромой, какой из меня вояка? А ты нужна. Там, в тылу, раненые. Без таких, как ты, они пропадут. И потом, — он усмехнулся, — я тебе обещал, что мы выберемся. Ты выберешься. А я своё обещание сдержу.
— Не смей, — сказала она твёрдо, и голос её дрогнул. — Не смей даже думать об этом. Мы вместе придём. Вместе.
Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё таяло сердце.
— Вместе, — повторил он. — Как скажешь.
Они пошли дальше, плечом к плечу, и снег падал на их плечи, и выстрелы становились всё ближе, и ночь опускалась на лес, холодная, безнадёжная, бесконечная.
Но они шли.
Вместе.
Станцию они увидели на рассвете.
Маленький полустанок, занесённый снегом, с одним путём и покосившимся зданием вокзала, из которого давно выбили стёкла. Но на пути стояло чудо — состав. Санитарный поезд, красные кресты на вагонах, пар из трубы паровоза, и люди в белых халатах, снующие вдоль состава.
— Наши, — выдохнул Степан Ильич. — Дошли. Слава тебе Господи.
Они побежали к поезду, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Варвара бежала, и Фёдор бежал рядом, поддерживая её, хотя сам еле держался на ногах.
Начальник поезда, пожилой капитан медицинской службы с усталым, прокуренным лицом, увидев их, замахал руками:
— Быстрее! Быстрее, мать вашу! Сейчас отправляемся! Немцы в пяти километрах!
Их втащили в вагон, когда состав уже тронулся. Варвара упала на деревянную лавку, не в силах пошевелиться. Рядом, тяжело дыша, опустился Фёдор.
— Живы, — сказал он, откидывая голову на стену вагона. — Выбрались.
— Живы, — эхом отозвалась она.
Поезд набирал ход, унося их на восток, от войны, от смерти, от всего, что они пережили за эти сутки. За окнами вагона мелькали заснеженные поля, перелески, сожжённые деревни, брошенные орудия. Война оставалась позади.
Варвара закрыла глаза и вдруг почувствовала, как её руки касается его рука. Грубая, мозолистая, тёплая. Пальцы его осторожно сжали её ладонь.
— Варя, — тихо сказал Фёдор. — Можно я тебя так буду называть?
Она открыла глаза и посмотрела на него. На его усталое, измученное лицо, на светлые, выгоревшие брови, на упрямый подбородок, на глаза, в которых стояла такая нежность, что у неё перехватило дыхание. На человека, который нёс носилки, хотя ему было нельзя. Который готов был остаться, чтобы прикрыть её отход. Который сказал ей те слова, что она не могла забыть.
— Можно, — ответила она.
И улыбнулась.
Впервые за всё время — ему.
Он улыбнулся в ответ, и его улыбка была такой светлой, такой счастливой, что у неё защипало в глазах.
— Спасибо, — сказал он. — За всё спасибо, Варя.
— Не за что, — ответила она. — Ты сам всё сделал.
Поезд мчался на восток, унося их к новой жизни. Варвара сидела, прижавшись плечом к плечу Фёдора, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. То самое тепло, которого она так боялась и которого так ждала.
Она думала о том, как изменилось её отношение к этому человеку за эти несколько недель. Ещё недавно он был для неё просто одним из многих раненых — бунтарь, с которым лучше не связываться. А теперь…
Теперь она не представляла жизни без него.
— Фёдор, — сказала она тихо, когда поезд замедлил ход, подходя к какой-то станции. — Я думала о твоих словах.
Он замер, боясь поверить.
— И что?
— Я подумала… может, ты и прав. Может, не всегда надо искать спокойного. Может, иногда нужно рискнуть.
Он смотрел на неё, не веря своим ушам.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзно, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты доказал мне, что можешь быть не только бунтарём. Ты был рядом, когда было трудно. Ты нёс носилки, хотя тебе было нельзя. Ты готов был остаться, чтобы я ушла. Ты… ты стал для меня родным.
Фёдор шагнул к ней, взял её руки в свои.
— Варя, — сказал он. — Я… я даже не знаю, что сказать. Я никогда не думал, что такое бывает. Что кто-то может меня полюбить.
— А я никогда не думала, что полюблю такого, как ты, — улыбнулась она. — Значит, мы оба ошибались.
Он обнял её, прижал к себе, и она не отстранилась. Наоборот — сама обвила руками его шею и прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце, как пахнет от него потом, порохом и ещё чем-то родным, незабываемым.
За окнами вагона мелькали заснеженные поля. Где-то далеко позади остался госпиталь, палатки, война. Впереди была неизвестность.
Но им было всё равно.
Потому что они были вместе.
Поезд шёл на восток. В вагоне было холодно, пахло лекарствами и кровью, раненые стонали во сне, медсёстры сновали по проходам. Но Варвара и Фёдор ничего не замечали. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели в одну точку, каждый думая о своём, но чувствуя одно и то же.
— Варя, — сказал Фёдор, когда поезд снова остановился. — Я не знаю, что будет дальше. Может, меня снова на фронт отправят. Может, я не вернусь. Но я хочу, чтобы ты знала: эти дни с тобой — лучшее, что было в моей жизни.
— Не говори так, — ответила она. — Ты вернёшься. Ты должен вернуться. Потому что я буду ждать.
— Будешь? — переспросил он, и в глазах его мелькнула надежда.
— Буду, — твёрдо сказала она. — Сколько надо. Всю жизнь, если надо.
Он снова обнял её, и она чувствовала, как дрожат его руки, как тяжело он дышит.
— Спасибо, Варя, — прошептал он. — За всё спасибо.
— Не за что, — ответила она. — Ты просто будь. Будь жив. И возвращайся.
— Обещаю, — сказал он.
И это обещание было крепче любого документа, любой клятвы.
Потому что они были вместе. А вместе им было не страшно ничего.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :