Чарли лежал в коридоре каждую ночь. Ровно посередине – между моей комнатой и комнатой Игоря. Я видела его, когда выходила утром на кухню. Большое тело, палевая шерсть, голова на лапах. Он поднимал морду, смотрел на меня карими глазами, но не вставал. Не бежал к миске, не тыкался носом в ноги, как раньше. Просто лежал.
Линолеум в коридоре холодный. Я знала это – ходила босиком по ночам, когда не могла уснуть. Чарли лежал на этом холоде всю ночь. Не уходил на свою лежанку в гостиной, не забирался в комнату Антона, где всё осталось так же, как год назад. Лежал здесь. Между нами.
Игорь тоже видел его. Выходил из своей комнаты, останавливался, смотрел на пса, молчал. Потом шёл мимо. Мы не разговаривали три месяца. С того утра, когда вернулись с кладбища. Игорь забрал свои вещи из нашей спальни, перенёс в кабинет, закрыл дверь. Больше не открывал её, когда я была рядом.
Я видела, как Чарли худеет. Рёбра стали проступать под шерстью. Шерсть потускнела, свалялась местами. Он почти не ел. Я насыпала корм в миску – он подходил, нюхал, отворачивался. Вода оставалась нетронутой. Я меняла её каждый день, надеясь, что он попьёт. Но миска оставалась полной.
По ночам я слышала, как он дышит. Тяжело, с хрипом. Я лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала. Думала о том, что он тоже страдает. Что животные чувствуют, когда в доме тяжело.
Чарли был подарком Антона три года назад – на нашу годовщину с Игорем. «Чтобы вы не скучали, когда я уеду учиться», – сказал он тогда, протягивая нам щенка.
***
Год назад, в ту ночь, Антон вошёл на кухню. Я мыла посуду, Игорь читал газету за столом. Антон сказал, что хочет поехать к Кате – к девушке. Сейчас. Ночью.
Я обернулась. За окном была темнота, снег падал крупными хлопьями, ветер швырял их в стекло. Двенадцатый час.
– Переночуй, утром поедешь, – сказал Игорь, не поднимая глаз от газеты.
– Пап, мне завтра к восьми на пары. Если утром, не успею.
– Значит, не поедешь.
Антон посмотрел на меня. Глаза молящие, он всегда так смотрел, когда просил о чём-то. Я вытерла руки о полотенце. Сказала:
– Поезжай. Только осторожно.
Игорь поднял голову. Посмотрел на меня долго, тяжело. Потом встал, сложил газету, положил на стол. Сказал тихо, глядя мне в глаза:
– Если что-то случится – это на твоей совести.
Вышел из кухни. Дверь в кабинет хлопнула. Антон обнял меня, поцеловал в щёку, сказал: «Спасибо, мам». Я слышала, как он надевает куртку в прихожей, как звенят ключи, как хлопает входная дверь. Слышала звук мотора во дворе, потом тишину.
Я стояла у окна. Смотрела на снег. Думала: всё будет хорошо. Антон хороший водитель. Всё будет хорошо.
В пять утра позвонили из больницы.
***
Дыхание частое, поверхностное. Я присела рядом, положила руку на его голову. Шерсть была жёсткой, сухой. Он не пошевелился, только моргнул.
– Чарли, – позвала я. – Мальчик, что с тобой?
Он не ответил. Не завилял хвостом, не лизнул руку. Просто смотрел.
Я записалась к ветеринару на следующий день. Игорь вышел из кабинета, когда я надевала куртку. Посмотрел на меня, потом на Чарли. Я ждала, что он спросит. Но он молчал. Повернулся, вернулся в кабинет, закрыл дверь.
Я повезла Чарли на такси. Сейчас посмотрят, всё хорошо». Но мне самой было страшно. Он был таким слабым. Таким чужим.
Ветеринар – женщина лет пятидесяти, в белом халате, с усталыми глазами – осмотрела Чарли. Взяла анализы, послушала сердце, проверила суставы, зубы, уши. Потом села напротив меня, сложила руки на столе, посмотрела в глаза.
– Физически он здоров, – сказала она.
Я не поняла.
– Но он не ест. Он худой. Он еле дышит.
– Депрессия, – сказала ветеринар. – Собаки чувствуют атмосферу в семье. Если в доме тяжело, они тоже страдают. Это реакция на стресс.
Горло сжало. Голос не слушался.
– Что-то изменилось в вашей семье? – спросила ветеринар мягко.
Я кивнула. Не смогла сказать вслух. Что год назад умер наш сын. Что мы с мужем не разговариваем. Что в доме тишина, тяжёлая, мёртвая. Что Чарли остался один между нами, и никто не обнимает его, не играет, не зовёт гулять.
– Ему нужна помощь, – сказала ветеринар. – Но не моя. Ваша.
***
Вечером я вернулась домой. Поставила сумку в прихожей, сняла куртку. Игорь был на кухне – слышала звук чайника, звон чашки. Я замерла. Три месяца я избегала кухни, когда он там был. Три месяца мы существовали по расписанию, не пересекаясь.
Но сейчас я не могла ждать. Я вошла. Игорь стоял у окна, держал чашку в руках, смотрел в темноту за стеклом. Не обернулся.
Я сказала:
– Чарли плохо.
Он не шевельнулся. Я видела его спину – жёсткую, напряжённую. Седые волосы на затылке. Он постарел за этот год. Осунулся.
– Ветеринар сказала – из-за нас.
Тишина. Чайник щёлкнул, выключился. Пар поднимался к потолку.
Игорь поставил чашку на подоконник. Не обернулся. Сказал:
– Я знаю.
Вышел из кухни. Дверь кабинета хлопнула.
Я стояла одна. Смотрела на его чашку – недопитый чай, тёмный, остывающий. Хотела заплакать, но не могла. Слёзы кончились месяцы назад.
***
Ночью я не спала. Лежала в темноте, слушала тишину. Потом услышала скрип двери. Шаги. Игорь вышел из кабинета. Я слышала, как он идёт по коридору, останавливается. Тишина. Потом тихий голос:
– Прости, мальчик.
Я встала, подошла к двери, приоткрыла. Игорь сидел на полу рядом с Чарли. Гладил его по голове медленно, осторожно. Чарли лежал неподвижно, только хвост дрогнул слегка.
Игорь наклонился, прижался лбом к его голове, шептал что-то. Плечи его вздрагивали. Я поняла, что он плачет.
Я не вышла. Закрыла дверь тихо, вернулась в постель. Лежала, смотрела в потолок. Думала: он тоже страдает. Он тоже не спит. Он тоже один.
***
Неделю мы сидели с Чарли по ночам. Игорь выходил из кабинета около часа. Я слышала скрип двери, ждала пять минут, выходила. Садилась по другую сторону от пса.
Мы не смотрели друг на друга. Не говорили. Просто сидели – он у одной стены, я у другой. Чарли лежал между нами. Иногда поднимал голову, смотрел то на меня, то на Игоря. Потом клал морду на лапы, закрывал глаза.
Линолеум холодный. Ноги затекали. Спина болела. Но я сидела. Каждую ночь. Потому что Чарли лежал здесь. Потому что не могла оставить его одного.
Игорь тоже сидел. Молчал. Гладил пса по спине медленно, механически. Один раз я подняла глаза – он смотрел на меня. Тяжело, долго. Потом отвернулся.
На восьмую ночь я не выдержала. Сидела, смотрела на Чарли – он дышал хрипло, прерывисто. Рёбра торчали под шерстью. Глаза были закрыты.
Я сказала:
– Я не могу потерять его тоже.
Игорь замер. Не поднял головы.
– Он всё, что осталось от Антона.
Тишина. Чарли вздохнул, долго, тяжело. Я протянула руку, положила на его голову. Шерсть была тёплой под пальцами.
Игорь сказал тихо:
– Я боюсь, что если прощу тебя, это значит, что я предал его.
Горло сжало. Я посмотрела на него. Он смотрел на Чарли, не на меня. Лицо осунувшееся, глаза красные.
– Каждый раз, когда смотрю на тебя, вижу его, – продолжил он. – Как он просит. Как ты говоришь «да». Как он выходит за дверь. И я ничего не могу изменить.
Слёзы жгли глаза. Я сказала:
– Я вижу его каждый день. Я слышу, как он просит разрешения. Я говорю «да». И каждый день виню себя заново.
Игорь поднял голову. Посмотрел на меня. Глаза мокрые, лицо искажено.
– Я тоже виню себя, – сказал он. – За то, что не остановил его. За то, что сказал тебе те слова. За то, что молчу. За всё.
Он протянул руку через Чарли. Я взяла её. Пальцы холодные, дрожащие. Я сжала их. Он притянул меня к себе. Мы обнялись – неловко, судорожно, через пса.
Чарли лежал между нами, тяжёлый, тёплый. Мы плакали оба – тихо, сдавленно. Первый раз с похорон. Чарли поднял голову, посмотрел на нас. Потом положил морду мне на колени. Вздохнул. Закрыл глаза.
***
Утром я проснулась от звука. Звона миски об пол. Я вскочила, побежала на кухню. Чарли стоял у своей миски. Ел. Жадно, быстро, как не ел месяцами. Игорь стоял у двери, смотрел на него. Я подошла, встала рядом. Мы не касались друг друга. Но стояли рядом. Первый раз.
Чарли доел, поднял голову, посмотрел на нас. Завилял хвостом. Медленно, слабо. Но завилял. Я присела, обняла его. Он ткнулся носом мне в шею, дышал тяжело, но ровно. Игорь присел рядом, положил руку на его спину.
Мы не говорили. Просто сидели на кухонном полу, обнимали пса. Первые лучи солнца падали в окно, тёплые, светлые.
***
Теперь Чарли спит в нашей спальне. Между кроватями. Мы с Игорем всё ещё спим отдельно. Всё ещё молчим иногда. Но по утрам завтракаем вместе. Иногда говорим о Антоне – осторожно, тихо. Иногда молчим, и это тоже нормально.
Мы не помирились до конца. Может, никогда и не помиримся. Но мы начали разговаривать. Ради Чарли. Ради памяти сына. Ради себя.
Чарли поправился. Шерсть снова блестит. Глаза живые. Он снова бегает к миске, тычется носом в ноги, просит гулять. Каждую ночь ложится между нашими кроватями. Лежит, смотрит то на меня, то на Игоря.
Он больше не выбирает. Мы оба его хозяева. Оба его семья.
И он – наша.
***
Мы часто забываем, что наши питомцы – это не просто животные. Это члены семьи, которые любят нас безусловно. Они не судят, не обвиняют, не молчат из гнева. Они просто рядом. И когда нам плохо – им тоже плохо.
История Чарли – напоминание о том, что иногда спасение приходит не от слов и не от времени. А от того, кто просто лежит рядом и ждёт, когда мы снова станем собой.
Если эта история вам близка – оставайтесь со мной. Здесь я пишу о людях и животных, которые меняют друг друга.
Похожие истории о тихой верности: