Маруся снова скреблась в дверь. Я слышал это с кухни – тихое, настойчивое царапанье по дереву. Часы на стене показывали два ночи. Каждую ночь в два часа она приходила к спальне и начинала скрести.
Месяц уже. Я натягивал одеяло на голову, зажмуривался, но звук пробирался сквозь ткань. Царап-царап-царап. Потом жалобное мяуканье. Потом снова царапанье.
Я переворачивался на раскладушке. Пружины скрипели. Спальня была в десяти шагах – коридор, поворот, дверь. Закрытая дверь. Ключ лежал в сарае, в старой банке из-под гвоздей на верхней полке. Я вынес его туда год назад, сразу после похорон. Чтобы не было соблазна.
Маруся мяукнула громче. Я сел на раскладушке, провёл ладонями по лицу. Щетина кололась. Трёхцветная морда появилась в дверном проёме кухни, зелёные глаза смотрели прямо на меня. Она мяукнула – требовательно, как будто я должен был понять.
– Маруся, хватит, – сказал я. – Иди спать.
Она развернулась и пошла обратно к спальне. Хвост трубой. Я услышал, как она снова начала скрести дверь. Дерево было старое, краска уже облупилась в тех местах, где она царапала каждую ночь.
***
Елена умерла год назад. Рак. Десять месяцев мы боролись – больницы, врачи, лекарства, которые не помогали. Потом всё кончилось очень быстро. Она ушла дома, в нашей спальне, на нашей кровати. Маруся лежала рядом с ней до последнего – на её половине, свернувшись калачиком у подушки.
После похорон я не смог туда зайти. Открыл дверь один раз – увидел халат на крючке, синий в белый горошек, её тапочки у кровати, книгу на тумбочке раскрытой. Запах её духов ещё держался в воздухе. Горло сжало так, что не мог дышать. Я закрыл дверь, повернул ключ, вынес его в сарай. Поставил раскладушку на кухне.
Дочь звонила, спрашивала как я. Говорила что надо жить дальше, что мама бы не хотела чтобы я так. Я отвечал что всё нормально, что справляюсь. Она не знала про раскладушку на кухне. Не знала про закрытую спальню.
***
Маруся не унималась. Царапанье стало громче, настойчивее. Я лежал на раскладушке, смотрел в потолок. Трещина над плитой, которую мы с Еленой собирались заделать три года. Так и не заделали.
Кошка мяукнула – протяжно, жалобно. Что-то во мне оборвалось.
Я встал. Ноги были босые, холодные на линолеуме. Надел куртку поверх пижамы, сунул ноги в резиновые сапоги у порога. Маруся сидела у двери спальни, смотрела на меня. Хвост обвила вокруг лап.
Вышел во двор. Ночь была тёмная, без луны. Холодно – дыхание паром. Фонарь над сараем не горел, перегорела лампочка ещё осенью. Я шёл наощупь, руки нащупали дверь сарая, щеколду. Внутри пахло деревом и машинным маслом.
Полка была высоко. Я встал на ящик, рука нащупала банку. Пальцы дрожали – от холода или от чего-то другого, не знаю. Ключ звякнул, когда я его достал. Маленький, потемневший. Я сжал его в кулаке.
***
Маруся ждала у двери. Когда я подошёл, она встала, потёрлась о мои ноги. Мурлыкала – громко, настойчиво.
Я взглянул на дверь. Обычная дверь – крашеная, белая, с царапинами внизу. За ней была вся наша жизнь. Двадцать восемь лет. Кровать, на которой мы спали. Комод с её вещами. Фотографии на стене.
Руки дрожали. Я вставил ключ в замок. Не мог повернуть. Пальцы не слушались. Маруся мяукнула – тихо, подбадривающе.
Я повернул ключ. Щелчок был громким в ночной тишине. Нажал на ручку. Дверь открылась.
Запах накрыл меня сразу. Её духи – те самые, которые я дарил на каждый день рождения. Застоявшийся воздух. Что-то ещё – запах её, который невозможно описать, но который я узнал бы из тысячи.
Маруся метнулась в комнату. Я стоял на пороге, не мог переступить. Лунный свет падал на кровать через щель в шторах. Одеяло было заправлено – я заправил его год назад, последний раз. Подушки лежали ровно.
Халат висел на крючке. Рукава спускались вниз, как будто она только что его сняла. Тапочки стояли у постели – мягкие, серые, стоптанные с одной стороны.
Книга лежала на тумбочке. «Анна Каренина» – она перечитывала её каждую зиму. Закладка торчала на середине.
***
Маруся запрыгнула на кровать. Прошла по одеялу на её половину – на ту сторону, где всегда спала Елена. Легла, свернулась калачиком. Посмотрела на меня – глаза в полумраке.
Я сделал шаг. Потом ещё один. Пол скрипнул под ногами. Подошёл к кровати, сел на край – на своей половине. Пружины просели под весом. Руки лежали на коленях. Не знал что делать.
Маруся мурлыкала. Громко, вибрирующе. Я протянул руку, погладил её. Шерсть была мягкая, тёплая. Она подставила голову, зажмурилась.
Я посмотрел на Еленину половину. Подушка была гладкая, нетронутая. Одеяло ровное. Пустое место. Год оно было пустым. Всегда будет пустым.
Ком встал в горле. Я сглотнул, но он не проходил. Глаза защипало. Я отвернулся, глаза упали на комод. Фотография в рамке – мы с Еленой на даче, лет двадцать назад. Она улыбалась, обнимала меня за плечи. Я держал её за талию.
Маруся перестала мурлыкать. Встала, потянулась. Перешла на мою половину, легла мне на колени. Тяжёлая, тёплая. Посмотрела на меня снизу вверх.
Я погладил её. Почесал за ухом. Она зажмурилась, снова замурлыкала.
***
Не помню как лёг. Помню только что снял сапоги, но куртку не снял. Лёг поверх одеяла, на своей половине. Маруся устроилась на моей груди – как раньше устраивалась на Елениной. Тяжесть её тела была странно успокаивающей.
Закрыл глаза. Ждал бессонницы – она приходила каждую ночь, как только я ложился на раскладушку. Я лежал часами, смотрел в потолок, считал трещины. Потом вставал, пил снотворное. Засыпал под утро.
Но сейчас сон пришёл быстро. Накрыл меня, как тёплое одеяло. Я провалился в темноту впервые за год без таблеток.
***
Проснулся от света. Окно было ярким – солнце поднялось высоко. Маруся спала на моей груди, свернувшись клубком. Дышала ровно, мурлыкала во сне.
Я лежал неподвижно. Смотрел в потолок. Не было трещины над плитой. Была ровная побелка, которую мы с Еленой делали пять лет назад. Всё было на своих местах.
Комната была такой же. Халат на крючке. Тапочки у кровати. Книга на тумбочке. Но что-то изменилось. Не в комнате – во мне.
Я встал. Маруся спрыгнула, потянулась. Я взглянул на кровать. Одеяло было смято с моей стороны. Еленина сторона всё так же ровная, нетронутая.
Подошёл к окну, открыл штору. Свет залил комнату. Пыль плясала в воздухе. Двор был обычным – сарай, забор, огород. Всё как всегда.
***
Следующей ночью я снова спал в спальне. И через ночь. Неделю спустя снял куртку, лёг под одеяло. Раздевался в темноте, быстро, не думая. Маруся спала на моей груди каждую ночь.
Через две недели я открыл шкаф. Её вещи висели ровными рядами – платья, кофты, куртки. Я стоял, смотрел на них. Потом достал картонную коробку с антресолей.
Сложил вещи аккуратно – платья к платьям, кофты к кофтам. Халат с крючка положил сверху. Тапочки рядом. Книгу оставил на тумбочке – может быть, когда-нибудь дочитаю за неё.
Коробку поставил на антресоли. Закрыл дверцу шкафа. Фотографию на комоде оставил. Мы с Еленой на даче, она улыбается.
Маруся сидела на постели, смотрела. Хвост обвила вокруг лап. Я погладил её, почесал за ухом. Она замурлыкала.
***
Вечером позвонила дочь.
– Пап, как ты?
– Нормально.
– Правда?
Я посмотрел на кровать. Маруся лежала посередине – не на моей половине, не на Елениной. Посередине.
– Да, – сказал я. – Маруся помогла.
Пауза на другом конце. Потом тихо:
– Мама бы хотела, чтобы ты жил дальше.
Горло сжало. Но не так, как раньше. Не так, что невозможно дышать. Просто тепло разлилось по груди – тяжёлое, грустное, но не душащее.
– Знаю, – сказал я.
Впервые за год я сказал это и поверил.
***
Животные чувствуют наше горе тоньше, чем мы сами. Иногда они понимают, что нам нужно, даже когда мы этого не осознаём.
Маруся помогла Михаилу сделать первый шаг. А дальше он пошёл сам.
Если эта история вам близка – оставайтесь со мной. Здесь я пишу о людях, животных и о том, как мы учимся жить дальше после потерь.
Эта история – не единственная. Вот ещё две, которые тронули многих: