Мать позвонила через месяц после похорон.
– Заберёшь Тимофея? – спросила она. – Мне тяжело одной.
Я молчал. Сжал телефон сильнее. Тимофея я помнил – рыжий, старый, всегда спал на коленях у отца. Двенадцать лет прожил с ним, с самого котёнка.
– Завтра заеду, – сказал я.
Положил трубку. Ком встал в горле. Руки дрожали. Я не был на похоронах отца. Когда мать звонила месяц назад, я сказал что не смогу приехать. Работа. Дела. Она не стала настаивать.
Мы не разговаривали три года. С того дня, как мой бизнес прогорел. Отец вложил туда последние деньги – продал гараж, взял кредит. А я всё потерял за полгода. Когда пришёл к нему, он сказал только: "Я же говорил, что это риск". И всё. Больше мы не общались. Он ждал извинений. Я ждал чего-то своего. Никто не позвонил первым.
Утром поехал к матери. Дом стоял на окраине, двухэтажный, с покосившимся забором. Я вырос здесь. Калитка скрипнула так же, как двадцать лет назад.
Мать открыла сразу. Постарела. Седые волосы собраны в пучок, глаза красные.
– Заходи, – сказала она тихо.
Я вошёл. В прихожей пахло табаком и старым одеколоном. Запах отца. Горло сжало. На вешалке висела его куртка – потёртая, с заплаткой на локте. На полке лежали ключи, очки в футляре. Как будто он сейчас вернётся.
– Тимофей под кроватью, – мать прошла в комнату. – Почти не ест. Только воду пьёт.
Я присел на корточки, заглянул под кровать. Жёлтые глаза смотрели из темноты. Кот лежал неподвижно, лапы поджаты под себя.
– Тимоша, – позвал я тихо.
Кот не пошевелился.
Мать принесла переноску, пакет с кормом.
– Он привык к этому, – протянула она. – И к лотку такому же. Я купила вчера.
Я взял пакет. Руки у неё дрожали.
– Мам...
– Спасибо, что взял, – она отвернулась к окну. – Я не могу одна. Он всё время ищет его. Ходит по комнатам, мяукает.
Я хотел обнять её, но не смог. Просто кивнул. Достал Тимофея из-под кровати. Кот не сопротивлялся, обмяк на руках. Я посадил его в переноску. Он свернулся клубком, закрыл глаза.
– Если что, звони, – сказал я у двери.
Мать кивнула. Не смотрела на меня.
Я ушёл быстро. В машине руки тряслись так, что еле завёл мотор.
***
Дома открыл переноску на полу. Тимофей вышел медленно. Обошёл комнату по периметру, понюхал углы, остановился у дивана. Запрыгнул, пару раз обернулся на месте. Потом спрыгнул и забрался под диван.
Я поставил миски с водой и кормом в угол кухни. Насыпал наполнитель в лоток. Позвал кота – не вышел.
Первую неделю Тимофей почти не появлялся. Я уходил на работу утром, возвращался вечером – кот под диваном. Корм съедал, но только ночью. Я слышал – царапает когтями паркет, ходит по комнате. Останавливается у входной двери. Долго стоит, потом возвращается под диван.
Я пробовал выманить его. Открывал банку с консервами, звенел миской. Тимофей высовывал морду из-под дивана, смотрел на меня жёлтыми глазами. И снова прятался.
По ночам я лежал и слушал, как он ходит. Представлял, что кот ждёт. Сидит у двери, прислушивается к шагам на лестнице. А хозяин не приходит. И не придёт никогда.
Я думал об отце. Как он приходил домой, и Тимофей встречал его у порога. Тёрся о ноги, мурлыкал. Отец снимал куртку, говорил: "Ну что, рыжий, как дела?" Кот запрыгивал к нему на колени, пока он смотрел новости.
А потом отец просто не вернулся. Инсульт. Скорая. Больница. Три дня. И всё.
Кот не понимал, почему хозяин пропал.
Я не понимал, почему я не приехал.
***
Через две недели Тимофей начал уходить.
Утром я закрывал окно на кухне, уходил на работу. Вечером возвращался – окно приоткрыто, кота нет. Он научился открывать защёлку лапой, выходил на балкон, спускался по карнизам.
Первый раз я испугался. Обошёл двор, заглянул в подвалы, проверил подъезды. Позвонил соседям – никто не видел. Вернулся домой через два часа – Тимофей сидел на коврике у двери. Вылизывал лапу, спокойный.
Я присел рядом. Кот посмотрел на меня, потёрся о руку. Первый раз за две недели. Потом зашёл в комнату, запрыгнул на диван и уснул.
На следующий день – то же самое. Я пришёл – кота нет. Через час вернулся. Так продолжалось неделю. Каждый день Тимофей уходил и возвращался. Ложился на диван, засыпал тяжело, дышал часто.
Я не понимал, куда он ходит. Кот старый, двенадцать лет. Далеко не убежит. Но выглядел усталым, лапы грязные, шерсть растрёпанная.
Я пробовал закрывать окно на ключ. Тимофей царапал раму всю ночь, мяукал протяжно. Под утро я не выдержал, открыл. Кот выскочил на балкон и исчез.
Я решил проследить за ним.
Взял выходной, сказал начальнику что заболел. Утром собрался, будто ухожу на работу. Вышел из подъезда, прошёл квартал, вернулся. Спрятался в арке напротив, у мусорных баков. Ждал.
Тимофей появился через двадцать минут. Спустился ловко, несмотря на возраст. Спрыгнул на газон, отряхнулся. Пошёл вдоль дороги, вдоль заборов.
Я пошёл следом. Сердце билось быстро. Руки вспотели. Я не понимал, зачем я это делаю. Но шёл.
Тимофей шёл уверенно. Не оглядывался, не останавливался. Через дворы, мимо остановок, переулками. Люди смотрели на кота, но он их не замечал. Шёл по своему маршруту.
Мы прошли через центр города. Мимо площади, мимо рынка. Я отставал, потом догонял. Боялся потерять кота из виду. Тимофей сворачивал в неожиданные места – под забор, через стройку, дворами. Знал путь наизусть.
Прошло больше часа. Ноги гудели. Я вспотел, расстегнул куртку. Город кончился, начались пустыри. Старые гаражи, заборы из шифера, заросли бурьяна.
А потом я увидел кладбище.
Ноги стали ватными. Тимофей прошёл через распахнутые ворота, мимо будки сторожа. Свернул направо, между рядами оград.
Я остановился. Дышать стало трудно.
Я не был здесь ни разу. Даже не знал, где похоронили отца.
Тимофей шёл между могил. Мимо старых крестов, мимо новых памятников. Остановился у одной ограды. Нырнул под нижнюю перекладину. Запрыгнул на свежий холмик.
Лёг, свернулся клубком. Закрыл глаза.
Я подошёл ближе. Ноги подкосились, я схватился за ограду.
На табличке было написано: "Виктор Иванович Соколов. 1955–2025".
Мир накренился. Я опустился на колени в грязь, прямо у ограды. Руки дрожали. Горло сжало так, что закашлялся, не мог вдохнуть.
Тимофей открыл глаза, посмотрел на меня. Мурлыкнул тихо.
Я перелез через ограду, присел рядом с котом. Провёл рукой по холмику. Земля была рыхлая, осевшая. Холодная.
– Пап, – сказал я вслух. Голос сорвался.
Тимофей мурлыкал. Тёплый, живой. Единственное, что осталось от отца.
Рядом с холмиком лежали цветы. Хризантемы, жёлтые, в целлофане. Свежие. Я взял табличку – на обратной стороне карандашом было написано: "От Людмилы". Мать. Она приходила сюда. Регулярно. Одна.
Глаза защипало. Я представил, как она стоит здесь. Кладёт цветы, поправляет табличку. Говорит что-то. А я не знал даже, где могила.
– Прости, – сказал я. – Прости, пап.
Я сидел и плакал. Тимофей лежал рядом, мурлыкал. Я гладил его, чувствовал тепло под ладонью. Кот дышал ровно, спокойно.
Не знаю, сколько прошло времени. Час. Может, два. Солнце уже клонилось к горизонту, тени стали длинными.
Я встал, отряхнул колени. Тимофей спрыгнул с холмика, потянулся. Посмотрел на меня, будто спрашивал – пойдёшь?
– Пойдём, – сказал я. – Завтра вернёмся.
***
Я начал приходить каждый день.
Утром, до работы. Вставал на час раньше, ехал на кладбище. Я больше не закрывал окна, кот уходил сам, встречал меня у могилы.
Я приносил воду для цветов, убирал сухие листья с холмика. Сидел на корточках, разговаривал с отцом. Рассказывал про работу – устроился менеджером после того, как бизнес прогорел. Долго не решался, боялся начинать заново. Рассказывал про город, про Тимофея, про погоду.
Иногда просто сидел молча. Тимофей лежал на холмике, мурлыкал. Мне становилось легче. Как будто груз с плеч снимали по чуть-чуть.
Я вспоминал. Как отец учил меня чинить велосипед. Как мы ездили на рыбалку, сидели на берегу до темноты. Как он пришёл на моё первое выступление в школе, стоял у стены, улыбался.
Я вспоминал последний разговор. Как пришёл к нему, сказал что бизнес прогорел. Он сидел за столом, смотрел в окно. Сказал: "Я же говорил, что это риск". Я ждал, что он добавит что-то ещё. Поддержит, скажет что всё наладится. Но он молчал. И я ушёл, хлопнув дверью.
А он просто не умел говорить. Всю жизнь работал на заводе, руками. Слова давались тяжело.
Я плакал там, у могилы. Тимофей тёрся о мою руку, мурлыкал.
Однажды я пришёл – мать стояла у ограды. Держала букет хризантем, смотрела на холмик. Услышала шаги, обернулась.
Мы замерли. Смотрели друг на друга. Тимофей сидел между нами, вылизывал лапу.
– Ты ходишь сюда? – спросила мать тихо.
Я кивнул. Слов не нашлось.
Она вошла в ограду, положила цветы к холмику. Руки у неё дрожали. Поправила табличку, смахнула пыль.
– Он каждый день спрашивал про тебя, – сказала она. – До самого конца. "Как Лёша? Звонил?" Я говорила – нет. Он кивал. Молчал.
Ком в горле стал больше. Я сжал кулаки.
– Думал, он на меня злится, – сказал я. – За бизнес. За деньги.
Мать обернулась. Глаза красные, мокрые.
– Он гордился тобой, – сказала она. – Говорил мне: "Хоть попробовал. Не побоялся. Не то что я – всю жизнь на заводе отсидел". Он ждал, что ты сам придёшь. Когда будешь готов.
Слёзы потекли сами. Я опустился на колени, закрыл лицо руками. Плечи тряслись.
Мать обняла меня. Прижала к себе. Я уткнулся ей в плечо, плакал, как ребёнок.
– Я не знал, – сказал я сквозь слёзы. – Я думал...
– Знаю, – шептала она. – Знаю, сынок.
Тимофей мурлыкал у наших ног. Тёрся о ноги, ходил кругами.
Мы сидели долго. Обнявшись. Плакали вместе.
***
Теперь мы приходим каждое воскресенье втроём.
Мать приносит цветы – хризантемы, гвоздики, иногда розы. Я приношу инструменты. Подкрашиваю ограду, подтягиваю болты, меняю покосившиеся планки. Делаю то, что он делал бы сам.
Тимофей лежит на холмике. Греется на солнце, дремлет.
Мать рассказывает мне об отце. То, что я не знал. Как он радовался, когда я родился. Плакал от счастья, держал меня на руках, боялся уронить. Как учил меня ходить, водил за ручку по комнате. Как гордился каждым моим шагом – первым словом, первой пятёркой, первой работой.
Я слушаю. Руки больше не дрожат.
Мы молчим вместе. Это правильное молчание. Не как три года назад.
Кот привёл меня сюда. К отцу. К матери. К самому себе.
Я понял – отец не умел говорить. Но он любил. Просто по-своему. И ждал. До последнего.
Теперь я знаю это. И этого достаточно.
***
Животные не учат нас словами. Они просто остаются рядом.
Тимофей показал мне дорогу туда, куда я боялся идти три года. Иногда именно они возвращают нас к тем, кого мы потеряли.
Если эта история откликнулась вам – оставайтесь со мной. Здесь я пишу о людях, выборе и о тех, кто не уходит.
Похожие истории о верности и возвращении: