Я не побежал за ними.
И это решение до сих пор не даёт мне покоя.
Двое у склада растворились между бараками и лесом так быстро, будто знали каждый метр темноты. Я стоял в снегу и понимал: если рвану один — потеряюсь. Если крикну — спугну. Если разбудить базу — всё снова превратится в спектакль.
Я вернулся в бытовку тихо. Дверь прикрыл без щелчка.
Руднев не спал.
Он лежал на спине и смотрел в потолок. Не повернул головы, когда я вошёл.
— Видел? — спросил он.
— Двоих.
Он коротко кивнул.
Серёга поднялся на локтях. Глаза блестят — не от сна.
— Кто?
Я сделал паузу. Не потому что хотел нагнать драму. Просто в голове до сих пор не укладывалось.
— Тот, кто всегда рядом.
Серёга нахмурился.
Палыч, который, казалось, дремал, открыл глаза.
— Конкретнее.
Я назвал имя.
В комнате стало тихо, но не так, как раньше. Это была тишина понимания. Словно каждый внутри уже допускал эту мысль, просто не хотел произносить её вслух.
Повариха.
Всё сходилось слишком аккуратно.
Она знала, кто где дежурит.
Кто когда возвращается.
Кто с кем сидит по вечерам.
Кто нервничает.
Кто спорит.
Она видела нас не как четверых, а как систему.
И ещё одно.
В ту ночь, когда у склада впервые появился незнакомец, она единственная не вышла посмотреть шум. Осталась «на кухне». Хотя обычно выбегала первой — из любопытства.
Руднев сел на койке.
— Утром проверим.
— Проверим что? — спросил Серёга.
— Не её. Склад столовой.
Я не сразу понял.
Палыч понял.
— Камера хранения.
Руднев кивнул.
— Если папка гуляет по базе, её где-то держат.
Утро было серым. Небо низкое, тяжёлое. Дым из трубы столовой шёл ровной струёй — без порывов.
Мы пришли по одному.
Не вместе.
Серёга за хлебом.
Палыч «за солью».
Я «за чайником».
Руднев последним.
Повариха стояла у плиты. Лицо спокойное. Даже слишком.
— Рано вы, — сказала она.
— Работа, — ответил Руднев.
Он прошёл за стойку так, будто делает это каждый день. Открыл металлический шкаф у стены.
Пусто.
Второй.
Тоже пусто.
Третий — старый, с облупленной краской.
Замок не заперт.
Руднев дёрнул.
Внутри — коробка.
Обычная. Из-под крупы.
Он вынул её и поставил на стол.
Повариха не двинулась.
Не закричала.
Не попыталась остановить.
Она просто смотрела.
Руднев открыл коробку.
Папка.
Та самая.
Но уже не одна.
Три.
И ещё конверт.
Серёга тихо выдохнул.
Я почувствовал, как внутри что-то опустилось. Не облегчение. Скорее осознание: теперь назад дороги нет.
— Это не то, что вы думаете, — сказала она спокойно.
Без истерики.
Без дрожи.
— Тогда расскажи, что это, — ответил Руднев.
Она посмотрела на каждого из нас по очереди.
И в её взгляде не было вины.
Только усталость.
— Вы думаете, я на них работаю?
— А на кого? — спросил Палыч.
Она чуть усмехнулась.
— На вас.
Серёга не выдержал.
— Хватит.
Но она уже говорила.
— Если бы я сливала информацию, вас бы забрали ещё вчера. Вас держат здесь не просто так. Вы нужны.
Руднев нахмурился.
— Кому?
— Тем, кто проверяет. Тем, кто считает. Тем, кто списывает.
Пауза.
— Прошлой зимой пропал не просто человек. Пропал лишний свидетель.
Воздух будто стал плотнее.
— Ты знала? — тихо спросил я.
— Я знала больше, чем вы думаете.
Она подошла ближе к столу.
— Эти папки — копии. Оригиналы у них. Я собирала то, что успевала перехватить. Чтобы у вас был шанс.
Серёга резко рассмеялся.
— Шанс на что? На красивую посадку?
Она посмотрела прямо на него.
— На выбор.
И это слово прозвучало иначе, чем раньше.
Выбор.
Не между «предал — не предал».
А между «остался — вышел».
Руднев открыл конверт.
Внутри — фотографии.
Ночные.
Склад.
Дизель.
Бараки.
И мы.
Снято с расстояния.
Долго.
Не один день.
— Нас пасут давно, — тихо сказал Палыч.
— Да, — ответила она. — И не только вас.
Она достала из кармана ещё одну бумагу.
Список фамилий.
Часть зачёркнута.
Некоторые обведены.
Моя фамилия — обведена.
— Что это? — спросил я.
— Те, кого готовят убрать.
В комнате стало по-настоящему холодно.
Не от сквозняка.
От понимания.
— И ты решила нас предупредить? — спросил Руднев.
— Нет, — сказала она. — Я решила дать вам выбор раньше, чем его сделают за вас.
Серёга подошёл ближе.
— Какой выбор?
Она смотрела на Руднева.
— Уехать сегодня.
Или остаться.
— Уехать куда? — спросил я.
— Дорога открыта до полудня. Потом её перекроют официально. Скажут — метель. На самом деле приедут другие.
— Кто? — спросил Палыч.
Она не ответила.
И это было хуже всего.
Мы вышли из столовой молча.
Снег хрустел под ногами.
База казалась обычной.
Люди ходили, кто-то смеялся, кто-то курил у склада.
Всё как всегда.
Только теперь я видел иначе.
Каждый взгляд — как вопрос.
Каждый шаг — как возможный сигнал.
— Верим? — спросил Серёга.
Руднев не ответил сразу.
— Она не врёт, — сказал он наконец.
— Откуда знаешь?
— Врет не так.
Мы остановились у барака.
— Если это правда, — сказал я, — то нас держали как наживку.
— Или как свидетелей, — поправил Палыч.
— Или как виновных, — добавил Серёга.
Руднев посмотрел на дорогу.
— До полудня два часа.
— И что? — спросил я.
Он повернулся к нам.
— Решать надо сейчас.
Я зашёл внутрь, сел на койку.
Собрать вещи — пять минут.
Остаться — тоже пять минут.
Но последствия разные.
Я вспомнил ту ночь.
Пропавшего.
Папку.
Фары в темноте.
И ещё кое-что.
Когда мы стояли у стены склада, один из проверяющих сказал: «Дышите аккуратнее. Воздух сейчас токсичный».
Тогда это звучало как угроза.
Сейчас — как предупреждение.
Я вышел наружу.
Серёга уже держал сумку.
Палыч стоял у входа.
Руднев смотрел на дорогу.
И вдруг вдали показалась пыль.
Не метель.
Колонна.
Три машины.
Без номеров.
Они ехали быстро.
Слишком быстро для «официальной проверки».
— Поздно, — тихо сказал Палыч.
Руднев сжал зубы.
— Нет.
Он повернулся к нам.
— Сейчас начнётся самое интересное.
И в этот момент я понял:
мы всё это время думали, что история про предателя.
А она про зачистку.
И если мы останемся — нас запишут.
Если уедем — нас объявят виновными.
Выбор, о котором говорила повариха, оказался не между «добром и злом».
А между «жить тихо» и «драться до конца».
Колонна въехала на территорию.
Двери машин открылись.
Люди вышли молча.
Без формы.
Без опознавательных знаков.
Они шли прямо к нам.
И в этот момент Руднев сказал фразу, от которой внутри всё встало на место:
— Теперь играем по-настоящему.
Они не кричали.
Не размахивали руками.
Не требовали построиться.
Просто шли.
Четверо впереди, двое чуть позади. Двигались уверенно, без спешки, как люди, которым не нужно ничего доказывать. Один держал в руке планшет, второй — папку. Не нашу. Другую.
На базе постепенно стих разговор. Кто-то замолчал на полуслове. Кто-то потушил сигарету, не докурив. Ощущение было странное — не паника, а выжидание. Будто все давно понимали, что рано или поздно этот момент настанет.
— Не разбегаться, — тихо сказал Руднев. — Стоим спокойно.
Серёга нервно усмехнулся.
— А мы куда-то собирались?
Я видел, как у него подрагивает палец на лямке сумки. Он хотел дернуться. Любой из нас хотел. Но мы стояли.
Мужчина с планшетом остановился в трёх шагах от нас. Лицо обычное. Ни злости, ни ухмылки. Профессиональная пустота.
— Доброе утро, — произнёс он ровно. — Нам нужно поговорить.
Не «пройти», не «проверка». Поговорить.
Руднев кивнул.
— О чём?
— О зиме.
Вот так просто.
Серёга перестал улыбаться.
— Прошлой зимой на объекте произошёл инцидент, — продолжил мужчина. — Несчастный случай. Документы закрыты. Но появились новые обстоятельства.
— Какие? — спросил Палыч.
Тот перевёл взгляд на него.
— Свидетельские.
Слово повисло в воздухе.
Я заметил, что несколько человек с базы начали незаметно отходить в сторону. Не убегать. Просто увеличивать дистанцию. Никто не хотел оказаться слишком близко.
— И кто же свидетель? — спросил Руднев.
Мужчина чуть повернул планшет, чтобы видеть экран.
— Пока не установлено.
Это было ложью.
Он смотрел прямо на нас.
Нас не повели в административный вагончик. Нас отвели к складу. Тому самому.
Дверь, которую недавно вынесли, уже была заменена. Новая доска, свежие гвозди. Слишком быстро.
Внутри пахло сыростью и свежим деревом.
— Давайте без лишнего, — сказал второй из прибывших. — Мы знаем, что кто-то из вас контактировал с третьим лицом.
Серёга хмыкнул.
— У нас тут все третьи.
На него даже не посмотрели.
— Мы знаем, что на базе циркулируют документы, которые не должны были появиться.
Руднев молчал.
Я чувствовал, как в кармане куртки лежит сложенная копия списка. Та, что повариха успела передать Палычу до приезда колонны. Мы не успели её спрятать глубже. И это давило.
— Нам важно понять одно, — продолжил мужчина с планшетом. — Вы сотрудничаете или усложняете ситуацию?
Палыч медленно облокотился о стену.
— С кем сотрудничать?
Тот выдержал паузу.
— С нами.
Вопрос звучал иначе: с нами или против нас?
В этот момент снаружи хлопнула дверь. Быстро, резко.
Все обернулись.
В проёме появилась повариха.
Без фартука.
В обычной куртке.
— Я поговорю, — сказала она.
Мужчина с планшетом слегка приподнял бровь.
— Уже говорили.
— Нет. Тогда вы слушали только себя.
Он секунду подумал и кивнул.
— Пять минут.
Она прошла мимо нас и встала между нами и ними. Не театрально. Просто заняла позицию.
— Вы хотите зачистить хвосты, — сказала она спокойно. — Но хвосты — это люди. И если вы их сейчас прижмёте, они начнут говорить.
— Уже начали, — ответил один из прибывших.
И вот это было новым.
Мы переглянулись.
— Кто? — спросил Руднев.
Ответа не последовало.
Но я понял: игра стала глубже. Речь уже не только о нас.
— Вам выгодно, чтобы всё выглядело как внутренний конфликт, — продолжала она. — Чтобы один из них оказался виновным. Чтобы история закрылась аккуратно.
— А вы предлагаете? — спросил мужчина.
— Переговоры.
Слово прозвучало неожиданно.
— О чём?
Она повернулась к нам.
— О гарантиях.
Серёга тихо выдохнул.
— Мы что, в кино?
Никто не улыбнулся.
Мужчина с планшетом шагнул ближе.
— Гарантии даются тем, кто полезен.
Руднев ответил спокойно:
— Полезность — это вопрос формулировки.
Тот чуть прищурился.
— Вы готовы дать показания?
Руднев не ответил сразу.
Я видел, как он взвешивает.
Если сказать «да» — мы в игре.
Если «нет» — нас вычеркивают.
— Мы готовы говорить, — сказал он наконец. — Но не здесь.
— Где?
— Там, где протокол не пишется заранее.
Тишина.
Мужчина посмотрел на остальных своих.
Короткий обмен взглядами.
— Вечером, — сказал он. — Администрация.
И они развернулись.
Так же спокойно, как пришли.
Колонна не уехала. Машины остались на базе.
Это означало одно: нас не отпускают.
Когда склад опустел, Серёга резко ударил кулаком по стене.
— Что за «говорить»? Мы что, подписываться собираемся?
Руднев смотрел на дверь.
— Мы уже внутри. Вопрос только в том, как выйти.
Палыч подошёл ко мне.
— Ты слышал? Они сказали, что кто-то уже начал говорить.
Я кивнул.
И в этот момент понял ещё одну вещь.
Если кто-то из базы уже сотрудничает, значит, нас делят.
Не на виновных.
На удобных и неудобных.
Повариха подошла ближе.
— У вас есть один шанс, — сказала она тихо. — Сегодня вечером нужно не оправдываться. Нужно задать вопрос первым.
— Какой? — спросил я.
Она посмотрела прямо на меня.
— Кто дал приказ.
И это меня ударило сильнее всего.
Потому что мы всё время говорили о проверяющих.
О приезжих.
О предателе.
Но никто не задал главный вопрос:
кто наверху решил, что прошлую зиму надо закрыть любым способом?
К вечеру база стала другой.
Никто не смеялся.
Люди ходили быстрее.
Двери закрывались плотнее.
Я заметил, что один из старых рабочих исчез. Тот самый, что всегда сидел у дизеля. Его койка была пуста.
— Видел Петровича? — спросил я у Серёги.
Тот покачал головой.
— С утра нет.
Ещё один.
Кто уже «начал говорить»?
Или кого уже убрали из поля зрения?
Когда солнце почти село, нас позвали.
Административный вагончик освещался жёлтым светом. Внутри было тепло и слишком чисто.
За столом сидели трое.
Планшет, диктофон, папка.
— Садитесь, — сказали нам.
Мы сели.
Никто не торопился начинать.
Я смотрел на диктофон.
Он уже был включён.
— Итак, — произнёс мужчина. — Начнём с простого. Кто из вас первым увидел третье лицо у склада?
Я поднял глаза.
И понял: сейчас решается не просто версия.
Сейчас решается, кто станет удобным.
И если мы дадим им готовую историю — они её подпишут.
Если нет — напишут сами.
Руднев заговорил первым.
Но не так, как они ожидали.
— Прежде чем отвечать, — сказал он спокойно, — нам нужно понимать, кто инициировал повторную проверку зимнего инцидента.
В комнате стало тише.
Мужчина медленно снял очки.
— Это не ваша зона ответственности.
— Тогда и показания будут соответствующие, — ответил Руднев.
И я понял, что назад пути уже нет.
Мы больше не обороняемся.
Мы начинаем задавать вопросы.
А это всегда опаснее.
Он смотрел на Руднева долго.
Не раздражённо.
Не удивлённо.
С интересом.
— Вы ставите условия? — спросил он наконец.
— Мы уточняем рамки, — спокойно ответил Руднев.
Тот откинулся на спинку стула.
— Повторную проверку инициировал центральный департамент.
— По чьему докладу? — не отступал Руднев.
Пауза.
— По внутреннему аудиту.
Это было аккуратно. Слишком аккуратно.
— А фамилия? — спросил я.
В комнате стало холоднее, чем на улице.
Мужчина слегка улыбнулся.
— Вы забываетесь.
И в этот момент я понял: они не ожидали, что мы будем давить. Они приехали назначать.
Назначать виновных.
— Тогда давайте проще, — сказал Палыч. — Вы ищете крайнего?
— Мы ищем правду, — ответил второй.
Серёга усмехнулся.
— Правда редко приезжает без номеров.
Тишина стала плотной.
Мужчина с планшетом выключил диктофон.
Щёлк.
— Хорошо, — сказал он. — Без протокола.
Вот это уже было интересно.
— Прошлой зимой произошёл выброс, — начал он. — Не авария. Ошибка в расчётах. Небольшая. Но в отчётах её не должно было быть.
Мы молчали.
— Один человек это увидел. Он не должен был видеть.
— И? — спросил Руднев.
— Он решил говорить.
Серёга наклонился вперёд.
— И где он сейчас?
Пауза длилась дольше обычного.
— Отстранён.
Не «переведён». Не «уволен».
Отстранён.
— А мы? — спросил я.
— Вы были рядом.
И всё.
Вот она логика.
Не виновны.
Не причастны.
Просто рядом.
— Поэтому нас держали? — тихо сказал Палыч.
Мужчина не ответил.
Ответ был очевиден.
— Кто дал команду закрыть инцидент? — снова спросил Руднев.
Теперь уже жёстче.
Мужчина медленно сложил руки.
— Вы правда хотите знать?
— Да.
Он посмотрел на нас так, будто проверял, готовы ли мы к последствиям.
— Тогда вы автоматически переходите из категории свидетелей в категорию участников.
И это была развилка.
Если мы сейчас кивнём — дороги назад не будет.
Если промолчим — нас аккуратно оформят как статистов.
Руднев кивнул.
— Переходим.
Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.
Серёга не отвёл взгляд.
Палыч лишь тихо выдохнул.
Мужчина назвал фамилию.
Одну.
Короткую.
И в ту же секунду я понял, почему всё так нервно.
Эта фамилия звучала в отчётах, на совещаниях, в подписях под бюджетами.
Человек, который никогда не появлялся на базе.
Человек, для которого мы были цифрами.
— У вас нет доказательств, — сказал второй.
— А у вас есть? — спросил Руднев.
Мужчина с планшетом посмотрел прямо на меня.
— У вас в кармане копия списка.
Сердце ударило слишком громко.
Он знал.
— Отдайте, — спокойно сказал он.
Серёга резко повернулся ко мне.
Палыч едва заметно качнул головой.
Это был момент.
Отдать — значит признать игру по их правилам.
Не отдать — значит обострить.
Я медленно достал сложенный лист.
Положил на стол.
Мужчина даже не прикоснулся к нему.
— Вы понимаете, что это? — спросил он.
— Список на вычеркивание, — ответил я.
Он усмехнулся.
— Это список на перевод.
— Тогда почему фамилии зачёркнуты? — спросил Палыч.
Ответа не последовало.
Внезапно за стеной раздался глухой звук.
Как будто что-то тяжёлое уронили.
Все замолчали.
Потом — крик.
Короткий.
И сразу тишина.
Серёга вскочил.
— Что это было?
Один из прибывших уже вышел за дверь.
Мужчина с планшетом остался сидеть.
Слишком спокойно.
Через несколько секунд дверь открылась.
— Один из рабочих попытался покинуть территорию, — сухо сказал вернувшийся.
— И? — спросил Руднев.
— Задержан.
Вот и всё.
Попытался выйти.
И стал «задержанным».
Я почувствовал, как внутри что-то окончательно переключилось.
Мы больше не в диалоге.
Мы в системе, которая уже решила, как всё закончится.
— Слушайте внимательно, — тихо сказал мужик с планшетом. — У вас два варианта.
Первый: вы подписываете объяснительные, подтверждаете отсутствие нарушений и покидаете объект в течение недели. Тема закрывается.
Второй: вы продолжаете задавать вопросы.
— И? — спросил Серёга.
— И тогда история станет публичной.
— Разве это плохо? — спросил я.
Он посмотрел на меня с лёгким сожалением.
— Публичность не всегда означает справедливость. Иногда она означает виновных.
— То есть нас? — спросил Палыч.
— Тех, кто окажется удобнее.
И вот тут стало окончательно ясно.
Им не нужна правда.
Им нужна версия.
Руднев поднялся.
— Тогда слушайте вы.
Он говорил спокойно, но в голосе было что-то новое.
— Если что-то станет публичным, мы будем говорить полностью. С фамилиями. С датами. С документами.
— У вас их нет, — перебил второй.
Руднев посмотрел на повариху, стоявшую у двери.
— Уже есть.
Мужчина с планшетом впервые напрягся.
— Вы не понимаете масштаб.
— Понимаем, — сказал я. — Поэтому и спрашиваем, кто дал приказ.
Тишина снова растянулась.
Диктофон был выключен.
Но разговор уже стал опаснее любого протокола.
Вечер закончился без подписей.
Без арестов.
Но и без договорённостей.
Когда мы вышли из вагончика, база была почти пустой. Люди разошлись по баракам, двери закрыты.
Повариха подошла ко мне.
— Теперь они будут давить мягко, — сказала она.
— А если жёстко?
— Тогда вы станете примером.
Я посмотрел на тёмные машины у въезда.
Фары не горели.
Но ощущение, что за нами наблюдают, не исчезало.
— Мы сделали правильно? — спросил я.
Она ответила не сразу.
— Вы сделали громко.
А громкость — это единственное, чего они боятся.
Я стоял и думал:
можно было подписать.
Уехать.
Сделать вид, что ничего не было.
Жить спокойно.
Но тогда пропавший прошлой зимой так и остался бы «ошибкой в расчётах».
А мы — удобной тишиной.
И теперь вопрос уже не только к нам.
Если бы ты оказался на нашем месте — что бы выбрал?
Тихо уйти и сохранить себя?
Или рискнуть и назвать фамилии?
Напиши в комментариях, как поступил бы ты.
И если хочешь узнать, чем закончится эта история — поддержи её. Следующая часть будет самой опасной.
Предыдущая серия:
Следующая серия: