Нет, ну вы представьте себе: сидит на лавочке кот — рыжий, нахальный с виду, с белой манишкой на груди — и смотрит на дорогу. Не на голубей, не на прохожих, а именно на дорогу, серьезно, будто ждет свой личный автобус. Я заметила его в понедельник утром и сразу, вот прямо нутром, поняла: он здесь не случайно.
Люди проходили мимо, кто-то наклонялся погладить, а он даже ухом не вел. Сидел и глядел вдаль, и в его желтых, нахальных глазах было что-то такое, от чего я остановилась и забыла, что опаздываю.
На эту остановку я ездила всего вторую неделю. Жизнь моя к тому моменту, мягко говоря, перевернулась. Костя ушел — ну, как ушел, собрал чемодан и ушел, вот так просто, после двенадцати лет. Я, конечно, поревела, потом взяла себя в руки и продала нашу квартиру в центре. Зачем мне одной три комнаты, где все напоминает о нем?
Переехала на окраину, в тихий район с липами и старыми пятиэтажками, где по утрам пахнет сырой землей и чьей-то выпечкой из первого этажа.
Мне было пятьдесят три, я работала редактором в небольшом издательстве, дети давно выросли — сын в Казани, дочь укатила в Прагу. Осталась одна. Казалось бы, ну привыкнешь, все привыкают. Я почти привыкла. Но кот на остановке что-то во мне задел, какую-то спрятанную струну.
Во вторник он снова был там. Сидел на том же месте, не сводил глаз с поворота, откуда приходил автобус. Я села рядом. Скамейка была холодная, и от железных поручней тянуло ржавчиной.
— Ну и кого ты ждешь? — спросила я тихо.
Кот повернул голову, задержал на мне взгляд и снова отвернулся. Ясно. Не тебя.
Я усмехнулась. Даже коты не удостаивали меня вниманием.
В среду я взяла с собой кусочек вареной курицы, завернутый в бумажную салфетку. Положила рядом с ним на лавочку. Кот понюхал, но есть не стал. Продолжал смотреть на дорогу.
— Гордый, значит, — сказала я.
— Он не гордый. Он верный, — раздался голос за моей спиной.
Я обернулась. Рядом стоял высокий седой мужчина в застиранной куртке, с немолодым, но приятным лицом в мелких морщинках, то ли от смеха, то ли от солнца.
— Вы знаете этого кота? — спросила я.
— Знаю. Его зовут Кузьма. Он принадлежал моему соседу, Аркадию. Аркадий каждое утро садился здесь, на эту лавочку, ждал автобус до своей мастерской, он реставратор мебели. Кот провожал его и ждал, когда вечером вернется.
— А потом?
Мужчина потер переносицу, будто собирался с мыслями.
— Аркадий уехал. Ему предложили работу в другом городе, хорошую. Долго думал, но решился. Кота забрать не смог, там съемная квартира, хозяйка против животных. Оставил соседке, попросил присмотреть. Но Кузьма каждое утро приходит сюда и ждет.
Я сглотнула и уставилась на расписание автобусов, прикрученное к столбу, хотя буквы расплывались.
— Давно?
— Четвертый месяц.
Мужчина сел рядом, на другой край лавочки. Кузьма не шелохнулся.
— Я Михаил, — сказал он. — Живу вон в том доме, на третьем этаже.
— Наталья, — ответила я. — Переехала недавно, живу через два дома.
Так мы познакомились — на остановке, между мной и рыжим котом.
***
На следующее утро Михаил был уже там, когда я подошла. Он принес Кузьме рыбу, и кот на этот раз поел, видимо, привык к нему.
— Я пытался забрать его к себе, — сказал Михаил. — Приносил домой дважды. Он оба раза уходил обратно. Я даже окна закрывал, бесполезно. Стоит у двери, мяучит, пока не выпустишь.
— Может, Аркадий вернется?
— Не знаю. Звонил пару раз, спрашивал про кота. Говорил, скучает. Но работа хорошая, платят нормально, он всю жизнь мечтал о такой мастерской.
Я кивнула. Я понимала. Люди уезжают, потому что так складывается. Мой Костя тоже уехал — не в другой город, а к другой женщине, что, в сущности, одно и то же. Ты остаешься и ждешь, хотя знаешь, что незачем.
Мы стали видеться каждое утро.
Я выходила чуть раньше, чтобы успеть посидеть на лавочке с Кузьмой и Михаилом. Михаил оказался инженером на пенсии, спокойным и немногословным, из тех мужчин, которые не сыплют комплиментами, но подают руку, когда ты поскальзываешься на мокрых листьях. Он жил один — жена умерла четыре года назад, дети разъехались. Мы не жаловались друг другу. Просто разговаривали — о книгах, о районе, о погоде, о Кузьме. Легко и спокойно, как разговаривают люди, которым уже не нужно ничего доказывать.
Однажды он принес термос с чаем и два пластиковых стаканчика. Мы пили чай на остановке, Кузьма грелся у моих ног, и от заварки шел пар, смешиваясь с запахом палой листвы. Я сидела, грела ладони о стаканчик и не думала ни о чем. Просто сидела.
Но в одно утро Михаил пришел хмурый. Молча сел, не поздоровался, долго мял сигаретную пачку, хотя не курил при мне ни разу.
— Соседка, которая присматривает за Кузьмой, уезжает к дочери. Насовсем. Говорит, кота некуда деть. Если никто не заберет, отвезет в приют.
У меня холод прошел по рукам, как будто стаканчик с чаем вдруг стал ледяным.
— В приют? Его? Он же домашний, он не выживет!
— Я знаю. Я бы взял, но он у меня не остается. Приходит сюда и ждет.
— А Аркадий?
— Я звонил ему вчера. Говорит, берет кота. Но сможет приехать только через три недели. А соседка уезжает в субботу.
До субботы оставалось четыре дня.
Я не спала всю ночь. Ворочалась, слушала, как за стеной у соседей бубнит телевизор, и думала. Утром встала с больной головой и приняла решение.
— Я заберу его, — сказала я Михаилу на остановке. — На три недели, пока Аркадий не приедет. Пусть живет у меня.
— Он уйдет, — Михаил покачал головой. — Он у всех уходит.
— Значит, буду ходить с ним. Он на остановку, и я на остановку. Он домой, и я домой.
Михаил долго на меня смотрел, а потом улыбнулся — впервые за все время, широко, и от этой улыбки его лицо стало совсем другим, моложе лет на десять.
— Тогда я помогу, — сказал он.
В субботу мы забрали Кузьму. Соседка, полная суетливая Тамара, торопливо сунула нам пакет с мисками и кошачьим пледом.
— Он спит только на этом пледе, — сказала она, застегивая куртку. — И не давайте ему молоко, у него от молока живот крутит.
Кузьма сидел у меня на руках и не вырывался. Теплый, тяжелый, пах чем-то пыльным и домашним. Но когда я принесла его в квартиру, он сразу подошел к окну и сел, глядя на улицу.
— Знаю, — сказала я ему. — Я тоже жду. Но иногда нужно просто перетерпеть.
Первые дни были трудными. Кузьма ходил по квартире, мяукал, скребся в дверь. Каждое утро я выносила его на остановку, мы сидели втроем — я, кот и Михаил, — а потом я несла его обратно. Кот не сопротивлялся, но и радости не показывал. Ел мало, спал на пледе, свернувшись калачиком.
На пятый день, вечером, когда я читала на диване, Кузьма пришел и лег рядом. Не на свой плед, а рядом со мной, прижавшись боком к моему бедру. Я замерла. Сидела и слушала его мурлыканье — ровное, глубокое, отдававшееся в ребрах, как далекий мотор.
— Вот и хорошо, — прошептала я. — Вот и ладно.
Михаил приходил каждый вечер. Приносил корм, помогал с лотком, оставался пить чай. Мы сидели на кухне, Кузьма дремал на стуле между нами, и разговор тек сам собой. Михаил рассказывал, как работал на заводе, как ездил по стране, как однажды перевернулся на байдарке и полчаса плавал в холодной воде, держась за перевернутый корпус. Я рассказывала про рукописи, про авторов, про дочку, которая слала фотографии каких-то пражских крыш. Мы смеялись, и в квартире от этого смеха будто становилась теплее. Где-то на второй неделе мы перешли на «ты» — само вышло, без церемоний.
Через три недели Михаил позвонил вечером и сказал непривычно тихо, будто извиняясь:
— Аркадий приезжает в воскресенье. За Кузьмой.
Я знала, что этот день наступит. Знала с самого начала. Но когда повесила трубку, руки тряслись, и я долго стояла у окна, пока не успокоилась. Глупость какая — трястись из-за чужого кота, которого знаешь меньше месяца.
В воскресенье утром я в последний раз вынесла Кузьму на остановку. Михаил был уже там. Мы сидели молча, и кот сидел между нами, и все трое смотрели на дорогу.
***
Аркадий оказался крепким мужчиной лет шестидесяти, с большими руками, потемневшими от морилки и лака. Он вышел из машины, увидел кота и замер. Кузьма поднял голову, глянул на него — и сорвался с лавочки. Подбежал, стал тереться о ноги, мурлыча так громко, что было слышно от нашей скамейки.
Аркадий присел на корточки, подхватил кота, и Кузьма уткнулся мордой ему в шею.
— Прости, — сказал Аркадий. — Прости, дурака старого.
Я отвернулась. Михаил осторожно коснулся моей руки — не взял, просто коснулся кончиками пальцев.
Аркадий уехал. Забрал Кузьму, плед и миски. Остановка опустела.
Мы сидели на лавочке. Было тихо, только где-то во дворах хлопнула дверь подъезда. Над липами кружились последние желтые листья.
— Ну вот, — сказала я. — Кот уехал. Теперь и на остановку ходить незачем.
Михаил ничего не ответил. Потом повернулся ко мне.
— Есть зачем. Я же буду здесь каждое утро. Если ты не против.
Я посмотрела на его серьезные глаза, на морщинки, на седые виски, и что-то внутри, сжатое в тугой узел все эти месяцы, вдруг отпустило.
— Не против, — ответила я.
На следующее утро я вышла из дома раньше обычного. На остановке, на нашей лавочке, уже стоял термос с чаем и два стаканчика. Рядом сидел Михаил и смотрел не вдаль, а в мою сторону (❤️ подписывайтесь, чтобы видеть лучшие рассказы канала 💞