Прогулка двенадцатая из цикла «Счастье в Чащобах», в которой старый друг наконец добрался до нас, впервые увидел Тропина и Росалию и чуть не растерял всю свою суровость по дороге
Крепень появился на пороге в полдень. Я сразу понял, что это он — по характерному грохоту, с которым карнуры ставят на землю свои бесконечные ящики, и по бороде, которая показалась из-за поворота раньше хозяина.
— Бриль! — заревел он так, что с крыльца посыпались листья. — Я дошёл! Тут тропинки какие-то узкие, я чуть не застрял!
— Тише ты, — зашипел я, выскакивая навстречу. — Дети спят!
Крепень замер. Его огромная бородатая физиономия приобрела выражение крайней осторожности. Он перешёл на шёпот, от которого, впрочем, стёкла всё равно дрожали:
— А... а где они? Можно посмотреть?
Я завёл его в дом. Мила как раз кормила малышей, и Крепень застыл в дверях, боясь ступить дальше.
— Это... это они? — спросил он, глядя на два маленьких свёртка.
— Они, — кивнул я. — Тропин и Росалия.
Крепень сделал шаг вперёд, потом ещё один. Подошёл к колыбельке, наклонился... и вдруг его глаза стали такими круглыми и влажными, что я испугался, не случилось ли чего.
— Крепень, ты чего?
— Они... они такие маленькие, — выдавил он. — И руки... у них пальчики... Такие крошечные...
— У всех пальчики, — засмеялась Мила. — Ты чего, детей никогда не видел?
— Видел, — шмыгнул носом Крепень. — Но чтобы так близко... и чтобы свои... ну, не свои, а твои, Бриль... это же совсем другое.
Он осторожно протянул свой огромный палец к маленькой ручке Росалии. Она вдруг схватилась за него и сжала. Крепень замер, боясь дышать.
— Она меня держит, — прошептал он. — Бриль, она меня держит!
— Да, Крепень, ты теперь навечно с нами связан. Она тебя не отпустит.
— Я и не против, — серьёзно сказал он.
Пока Крепень знакомился с детьми, Мила накрыла на стол. Крепень привёз целый ящик гостинцев: какие-то невероятно хитроумные игрушки, которые сами качались, сами гремели и даже пытались ползать. Одна из них, похожая на механического жука, тут же уползла под шкаф, и мы полчаса её оттуда доставали.
— Это для развития, — гордо объяснял Крепень. — Моторика, координация, интеллект...
— Крепень, — перебила Мила, — им два месяца. Им бы пока просто не плакать по ночам.
Крепень задумался. Потом полез в другой ящик и достал... ночник. Тоже механический, с шестерёнками и мягким тёплым светом.
— А это для ночей, — сказал он. — Тихо работает, не мешает. И если что — сам включается, когда кто-то плачет.
— О, это мы возьмём, — сказала Мила и чмокнула его в щёку. Крепень покраснел так, что борода стала пунцовой.
— Ты чего? — удивился я.
— Не привык, — пробурчал он. — Меня жена редко целует. Говорит, я колючий.
— А ты приходи чаще, — улыбнулась Мила. — Мы тебя отцеловывать будем. И дети привыкнут.
Крепень посмотрел на неё с такой благодарностью, что я вдруг понял: ему этого очень не хватает. Суровые карнуры, вечные чертежи, механизмы, мастерские... А простого человеческого тепла — вот как сейчас — почти нет.
— Знаешь, — сказал он вечером, когда мы сидели на крыльце и пили чай, — я ведь завидую тебе, Бриль.
— Чему?
— Всему. Дому этому, Миле, детям. У тебя тут... жизнь. А у меня чертежи да механизмы.
— А ты жену свою вспомни, — сказал я. — Она ведь тебя ждёт. И не за чертежи ждёт. А просто так.
Крепень вздохнул.
— Я ей редко говорю об этом. Не умею.
— А ты не говори. Ты сделай. Приедешь — обними просто. Без повода. Она поймёт.
Он задумался. Долго молчал. А потом вдруг сказал:
— Знаешь, я когда этих двоих увидел... Тропина и Росалию... я вдруг понял, что хочу такого же. Чтобы дома кто-то ждал, маленький, тёплый, с пальчиками.
— Так за чем дело стало? — улыбнулся я.
— Поздно уже, — махнул он рукой. — Мы с женой не молодые.
— Крепень, — я посмотрел на него серьёзно. — Я, может, постарше тебя буду. И что? Вон они, в колыбельке. Никогда не поздно. Главное — не бояться.
Он посмотрел на меня. Потом на звёзды. Потом снова на меня.
— Ты прав, — сказал он. — Наверное. Я подумаю.
Ночью Крепень уехал. Сказал, что надо возвращаться, а то жена забеспокоится. Мы стояли на крыльце и смотрели, как его фигура с огромным ящиком за спиной исчезает в темноте.
— Хороший он, — сказала Мила. — Суровый только снаружи.
— Карнуры все такие, — кивнул я. — Но если подружиться — лучших друзей не найти.
— У тебя они и есть, — улыбнулась она. — Самые лучшие.
Мы вернулись в дом. Тропин и Росалия мирно спали, и механический ночник Крепеня тихонько светился в углу, охраняя их сон.
Я достал из кармана маленькую шестерёнку, которую Крепень сунул мне на прощание. Сказал: «Это Тропину, когда подрастёт. Пусть учится механизмы понимать. И пусть знает, что у него есть дядя Крепень, который всегда поможет».
Спрятал обратно. Рядом с погремушкой, с пелёнками, со всем тем, что теперь наполняло мои карманы.
— Знаешь, — сказал я Миле, — я думал, что после пятидесяти прогулок у меня уже полная коллекция чудес. А оказалось, что самое главное чудо — это когда твои друзья становятся частью твоей семьи.
— Это точно, — кивнула она. — А теперь иди спать. Завтра новый день.
Я лёг. И мне снились карнуры, которые танцуют с малышами на руках. Странный сон. Но тёплый.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленькая шестерёнка. Крепень подарил её для Тропина. Она ещё никуда не встроена, ничего не приводит в движение. Просто лежит и ждёт. Как и сам Тропин — ждёт, когда вырастет, когда сможет понять, что такое механизмы, дружба и как важно иногда просто обнять жену без повода. Шестерёнка маленькая, но в ней столько надежды, что она греет сильнее любого ночника. Наверное, потому что она не просто железка. Она — обещание. Что друзья будут рядом. Что дети вырастут. Что всё только начинается.