— Рахимова, вы на что рассчитываете? Что я сейчас расплачусь и выпишу вам путевку в санаторий вместо депортации?
Илья Матвеевич Савельев швырнул на стол засаленную папку. Из нее вылетела скрепка и с сухим стуком покатилась по полировке. В кабинете пахло сырыми папками, старой мебелью и принесенным с улицы талым снегом, который десятилетиями копился в пухлых томах дел. За окном вторые сутки выла уральская метель, занося серый Снежногорск по самые козырьки подъездов.
Судья Савельев за тридцать лет службы научился видеть людей насквозь. Перед ним сидела обычная нарушительница: мешковатая куртка, стоптанные ботинки, взгляд в пол.
— Илья Матвеевич, ну чего тут тянуть? — Участковый Симонов, молодой парень с красным от мороза лицом, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Взяли ее в «Зодиаке» на трассе. Посуду мыла, полы скребла. Патента нет, регистрация липовая. Чистая статья, оформляем выдворение. У меня машина внизу греется, бензин казенный жгу.
Савельев не ответил. Он потянулся к кружке, на которой когда-то красовалось «Любимому папе». Сейчас надпись почти стерлась, как и его отношения с дочерью Дарьей. Та жила в Москве, работала в престижном бюро переводов и звонила отцу раз в квартал, чтобы дежурно спросить о самочувствии.
— Сядьте, Рахимова, — Савельев указал на жесткий стул. — Вы по-русски понимаете или мне переводчика из соседнего отдела звать?
Девушка подняла голову. Она выглядела так, будто ей сейчас совсем хреново, как бывает у людей, столкнувшихся с серьезным жизненным испытанием.
— Я всё понимаю, — ответила она. Голос был тихим, но чистым, без единой ошибки в ударениях. — И переводчик мне не нужен.
Симонов хмыкнул, доставая телефон.
— Слышь, Илья Матвеевич, они все так говорят, когда прижмет. А как до дела — «моя твоя не понимай». Подписывайте, а? У меня план горит.
— Симонов, выйди в коридор. Покури, — отрезал Савельев.
— Но...
— Выйди, я сказал.
Когда дверь за участковым захлопнулась, судья снова посмотрел на девушку.
— Рахимова Нилуфар. Двадцать шесть лет. Почему без документов? Почему в таком месте? Вы же не похожи на тех, кто согласен жить в каморке при кухне.
Нилуфар медленно положила на колени руки. Кожа на них была грубой, обветренной, в следах от использования сильных чистящих средств, ногти коротко острижены.
— У меня отобрали паспорт в первый же день, — сказала она. — Обещали устроить сиделкой к пожилой женщине. Привезли в это кафе на трассе, забрали телефон и документы. Сказали: «Отработаешь долг за дорогу — вернем». Я пыталась уйти, но куда? Зима, степь, до ближайшего города сорок километров. А дома мама. У нее неизлечимая болезнь... Ей нужно серьезное лечение через три месяца. Если я не буду отправлять деньги, она просто не дождется следующего сезона.
— И как же вы отправляли деньги без паспорта? — прищурился Савельев.
— Повар помогал. Хороший человек, местный. Брал мои гроши и переводил со своей карты на карту соседки. Себе забирал малую часть за риск. Так и жили.
Савельев почувствовал, как внутри зашевелилось забытое чувство — брезгливость к системе, частью которой он был.
— И чем же вы собирались заниматься в России с таким знанием языка? Посуду мыть и здесь можно легально.
Нилуфар вдруг горько улыбнулась.
— Я хотела в консульство. Или в крупную компанию. Видите ли, господин судья, я не просто «понимаю по-русски». Я окончила университет с отличием.
— Ну конечно, — Савельев едко ухмыльнулся, откидываясь на спинку кресла. — И какой же факультет? Гарвардский?
— Лингвистический.
— И что, английский со словарем знаете?
— «Я говорю на десяти языках», — спокойно сказала задержанная.
Илья Матвеевич не выдержал. Он коротко, сухо рассмеялся, качнув головой.
— Десять языков? Девочка, ты хоть представляешь, что это такое? Я за тридцать лет работы видел профессоров, которые на двух-то заикаются. А тут — придорожная мойщица посуды...
Нилуфар не отвевела взгляда. Она медленно выпрямилась, и в этот момент старая куртка на ее плечах словно превратилась в дорогую мантию.
— Tell me, please, do you really think that a person’s worth is determined by the dirt on their shoes? (Скажите, пожалуйста, вы правда думаете, что ценность человека определяется грязью на его обуви?) — произнесла она на безупречном, оксфордском английском.
Савельев замер. Его рука с ручкой, которой он собирался поставить визу на депортацию, замерла над бумагой.
— C'est injuste de juger sans savoir, Monsieur le Juge. La vie est parfois plus compliquée qu'un protocole de police (Несправедливо судить, не зная, господин судья. Жизнь иногда сложнее полицейского протокола), — мягко добавила она на мелодичном французском.
Затем последовал чеканный немецкий. За ним — быстрый, как горный поток, испанский. Следом пошел итальянский.
Савельев слушал, и выражение его лица менялось. Он не понимал всех слов, но он слышал музыку этих языков. Это было не заученное бормотание. Она жила в этих звуках.
Когда Нилуфар перешла на гортанный арабский, а затем на певучий турецкий, дверь кабинета приоткрылась. Участковый Симонов застыл на пороге с открытым ртом. Секретарша в приемной перестала стучать по клавишам.
— Хинди, фарси и мой родной язык, — закончила Нилуфар. — Десять миров, господин судья. И ни в одном из них мне не нашлось места, где бы не смотрели на мой паспорт прежде, чем на меня.
В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно только гудение лампы под потолком. Савельев медленно снял очки. Он смотрел на эту девушку и видел в ней не нарушительницу, а нечто значительное, что не лезло ни в один юридический бланк.
Он вспомнил свою Дарью. Она учила языки годами, с репетиторами, в престижных лагерях, но до сих пор говорила с тягучим акцентом. А эта девочка, бог знает в каких условиях, сделала из себя этот невероятный инструмент.
— Илья Матвеевич, — Симонов зашел в кабинет, голос его стал тише. — Ну, это... эффектно, конечно. Но закон-то... нарушение налицо. Мне оформлять?
Савельев посмотрел на участкового. Тот выглядел маленьким, серым и удивительно ограниченным.
— Симонов, — тихо сказал Савельев. — Ты когда протокол составлял, почему не указал, что у задержанной нет документов на руках?
— Так она сказала — отобрали. Мало ли что они говорят.
— Нет, Симонов. Это существенное нарушение. Если паспорт удерживается третьими лицами под угрозой, это не просто нарушение режима. Это признаки статьи сто двадцать семь точка один — торговля людьми.
Участковый заметно занервничал.
— Илья Матвеевич, вы чего? Какая торговля? Обычное кафе...
— Обычное, говоришь? А ты проверку там проводил? Трудовые договора видел? — Савельев встал. Он казался сейчас намного выше, чем был на самом деле. — Я возвращаю материалы дела на доследование. В связи с вновь открывшимися обстоятельствами. И если через час по этому адресу не выедет опергруппа, я лично позвоню прокурору области.
Симонов сглотнул, схватил папку и почти выбежал из кабинета.
Нилуфар сидела, не двигаясь. По ее щекам покатились слезы, оставляя светлые дорожки на запыленном лице.
Илья Матвеевич достал из ящика стола визитку — старую, помятую. Это был личный номер Дарьи.
— Послушай меня, Нилуфар. Моя дочь работает в Москве. У них в бюро сейчас контракт с инвесторами из Эмиратов и застройщиками из Китая. Им позарез нужен человек, который не просто переводит, а чувствует язык.
Он протянул ей карточку.
— Я сейчас ей позвоню. Скажу, что нашел для нее сокровище. Но обещай мне одну вещь.
— Какую? — прошептала она.
— Когда будешь подписывать свой первый крупный контракт, не забудь купить маме те медикаменты, которые ей необходимы. И... — он запнулся, — купи себе нормальную обувь. У нас на Урале зимы долгие.
Прошло пять месяцев. Весна в Снежногорске была грязной и шумной. Илья Матвеевич собирался на пенсию. Он разбирал бумаги, когда в дверь постучали.
В кабинет вошла молодая женщина. На ней был стильный бежевый плащ, на плече — кожаная сумка. Она выглядела уверенной, яркой, успешной. Только внимательные глаза остались прежними.
— Илья Матвеевич, — улыбнулась Нилуфар. — Я проездом. Завтра лечу в Шанхай на конференцию. Хотела успеть лично.
Она поставила на стол небольшую корзину с экзотическими фруктами и конверт.
— Это фотографии из лечебного центра. Маме провели курс реабилитации в лучшей клинике Москвы. Она уже ходит сама, слабость ушла.
Нилуфар подошла к нему и легко коснулась его плеча.
— Спасибо, что тогда не подписали ту бумагу.
Когда она ушла, Илья Матвеевич долго сидел в тишине. Он достал телефон и впервые за полгода сам набрал номер дочери.
— Даша? Привет. Это папа. У меня всё хорошо... Расскажи, как там у тебя дела?
За окном капала весенняя капель, и Савельеву казалось, что сегодня он наконец-то поступил по совести.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!