Обычный вечер в подмосковной парикмахерской превратился в кошмар, когда парикмахер Люба нашла под креслом конверт с 2,5 миллионами рублей и угрозой. То, что казалось взяткой за молчание, оказалось уликой в плане убийства с помощью бомбы, заложенной под машину клиента. Объединившись с мужем и капитаном Волковым, Люба распутывает заговор с участием бизнес-конкурентов, наемного убийцы и гонки со временем, чтобы спасти семью.
***
Парикмахер убирала волосы после закрытия салона, а под креслом нашла то, что заставило вызвать полицию. Химки, Подмосковье, вторник, октябрь 2016 года. Шесть вечера. Парикмахерская «Чародейка» на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома постройки 70-х годов готовилась к закрытию. Вывеска над дверью светилась розовым неоном. Слово «Чародейка» выведено витиеватым шрифтом. Буква «Ч» моргала. Контакт плохой. Хозяйка Галина Петровна обещала починить уже полгода, но все никак. Внутри было тепло, даже жарко. Старые советские батареи под окнами грели, как печки. Регулировать нельзя.
Пахло специфически, узнаваемо. Шампунь, лак для волос, краска для волос, ацетон с маникюрного столика Зины и еще что-то сладковатое, химическое, что въедается в одежду и волосы так, что муж Люси Вася всегда знал, где она была, даже если бы она не говорила.
Любовь Михайловна Сорокина, 42 лет. Парикмахер-универсал со стажем 20 лет. Стояла у третьего кресла и протирала зеркало тряпкой с моющим средством. На ней фиолетовый нейлоновый фартук с вышитым на груди именем Люба. Подарок коллег на сорокалетие. Под фартуком простая футболка и джинсы. Волосы убраны в тугой пучок на затылке. Профессиональная привычка, чтобы не мешали.
Люба была невысокой, плотной, с круглым лицом, добрыми карими глазами и привычкой говорить то, что думает, без прикрас. За это её любили постоянные клиенты. Люба правду режет. И побаивались новые. Но руки у неё были золотые. Стригла быстро и точно, красила без пятен на коже, укладки держались до следующего мытья. 20 лет в профессии научили читать людей по затылку. Как кто-то сидит в кресле, как держит голову, как разговаривает или молчит. Люба уже знала, что это за человек.
Рабочий день закончился. Последний клиент ушел в 18.30. Мужчина средних лет, стрижка под машинку, номер 2. Заплатил 1000 рублей, не торговался, молча сидел, в телефоне ковырялся. Потом расплатился и ушел быстро, даже спасибо не сказал. Люба не обиделась. Бывают такие, спешат, не до вежливости.
Зинаида Петровна Крюкова, 48 лет, маникюрша, коллега и подруга Любы вот уже 15 лет, собирала свои инструменты за маникюрным столиком у окна. Зина была полной противоположностью Любе. Высокая, худая, крашеная блондинка с начёсом. Делала себя сама каждую пятницу. Любила яркий макияж и блестящие кофты. Говорила Зина без остановки. Знала все сплетни не только салона, но и всего района Химок в радиусе 3 километров. Где кто с кем, кто кому изменил, у кого дочка замуж вышла, а у кого сын в армию ушел. Зина знала все и с удовольствием делилась.
— Люб, я побежала! — крикнула Зина, натягивая красное пальто. — Котлеты на плите стоят, печка мой голодный сидит, сейчас начнет звонить, ныть будет!
— Иди, Зин, — ответила Люба, не отрываясь от зеркала. — А завтра расскажу новость.
Зина обернулась в дверях, глаза блестели.
— Светка из третьего подъезда, помнишь? Та, что мужа ловила с любовницей прошлым летом. Так вот, она его опять к этой любовнице отпустила. Специально, сама разрешила. Говорит, пусть погуляет, мне спокойнее.
— Зина, иди уже! — Люба махнула рукой. — Петька твой сейчас желудок прогрызет!
— Иду, иду!
Зина скрылась за дверью, хлопнув ею так, что стекло в рамке звякнуло. Тишина опустилась на салон резко, как одеяло. Люба выдохнула с облегчением. Любила Зину, конечно, но к концу дня от ее голоса уставала так, что хотелось просто посидеть в тишине. Люба включила радио. Старенький приемник на полке между шампунями. Шансон, «Владимирский централ», играл тихо. Взяла метлу и начала подметать. Это был ежевечерний ритуал, священный почти. Собрать с пола все волосы, которых сзади накапливалось невероятное количество. Тёмные, светлые, рыжие, седые, длинные пряди и короткие срезанные чёлки. Люба мела методично. От первого кресла у входа, ко второму – посередине. От второго – к третьему – у стены, в углу.
Под третьим креслом метла уперлась во что-то твердое. Не волосы. Волосы мягкие, легкие. А это было плотное, не двигалось от легкого толчка метлой. Люба наклонилась, заглянула под кресло. В углу между ножкой кресла и стеной лежал конверт. Белый, плотный, формат примерно А5, запечатанный, края ровные. Пухлый, внутри что-то было. Люба нахмурилась. Чей конверт? Клиент забыл? Но она всегда проверяла после каждого клиента, не оставил ли кто чего под креслом, на полке, на подлокотнике. Профессиональная привычка – клиенты забывчивые, особенно женщины. То телефон оставят, то кошелек, то зонтик. Люба всегда после находки звонила. Забыли у нас телефон, приезжайте, заберете. Но сегодня не проверяла под третьим креслом. Последний клиент, тот молчаливый мужчина, там не сидел. Он был во втором кресле, Люба точно помнила.
Подняла конверт. Тяжелый. Граммов 300 точно, может больше. Никаких надписей на конверте снаружи. Ни адреса, ни имени. Чистый белый бумажный конверт, заклеенный. Люба повертела в руках. Мог выпасть из чьей-то сумки. Или кто-то специально оставил? Вспомнила. Под третьим креслом сидела только одна клиентка за весь день. Бабушка Раиса Фёдоровна. Постоянная. Приходит красить корни в тёмный каштан раз в месяц. Но Раиса Фёдоровна ушла в половине четвёртого. Люба провожала её до двери. Помогла сумку нести. Бабушка старенькая, 78 лет. Сумка лёгкая была, только кошелёк да платочек. Конверт такой тяжёлый бабушка бы точно не носила. Значит, кто-то подложил после. Но кто?
Последний клиент, мужчина молчаливый, сидел во втором кресле, не подходил к третьему. Зина за маникюрным столиком сидела весь вечер, не вставала. Странно. Люба села в третье кресло, положила конверт на колени. Посмотрела на него. Открывать? Чужое вскрывать нехорошо. Но если клиент забыл, надо посмотреть, может там адрес есть, фамилия, чтобы вернуть. Решилась. Взяла ножницы, аккуратно срезала край конверта. Заглянула внутрь. И обомлела. Внутри конверта лежали деньги. Много денег. Пачки купюр. Пятитысячные, новенькие, хрустящие, перевязанные банковскими резинками. Люба медленно достала одну пачку, посмотрела. Сто купюр по пять тысяч. Пятьсот тысяч рублей в одной пачке. Посчитала пачки. Пять штук. Два миллиона пятьсот тысяч рублей.
Люба сидела неподвижно несколько секунд, держа пачку денег в руке. Потом аккуратно положила обратно в конверт. Посмотрела снова. Деньги никуда не делись. Настоящие. Под пачками на дне конверта лежал ещё один лист бумаги, сложенный вчетверо. Люба достала, развернула. Напечатано на принтере, обычный шрифт Times New Roman 12-й кегль, чёрным.
«Люба, ты видела то, чего не должна была видеть. Это за молчание. 500 тысяч рублей. Хорошие деньги. Молчи и живи спокойно. Расскажешь – пожалеешь. Это не угроза. Это обещание».
Люба перечитала три раза. Руки начали дрожать.
— Что? Она видела? Что она видела?
Встала резко, оглянулась вокруг. Салон пустой. Радио играло. Уже другая песня. Что-то про дороги и судьбу. За окном темно, фонари горят, машины проезжают по улице. Никого подозрительного. Люба выключила радио. Тишина стала абсолютной. Только батареи тихо булькали. Села обратно в кресло. Положила конверт на столик перед зеркалом, смотрела на него, как на змею. 500 тысяч рублей за молчание. Кто-то дал ей 500 тысяч, чтобы она молчала о том, что видела. Но что она видела? Люба закрыла глаза, начала вспоминать весь день по минутам.
За 20 лет работы парикмахером она выработала профессиональную память. Каждого клиента помнила в лицо, помнила, о чем разговаривали, что стригли, какой краской красили. Это было как игра. В конце дня Люба часто мысленно прокручивала весь день назад, по клиентам вспоминала детали. Сегодняшний день. Клиентов было 8. Вспомнила по порядку.
Первая – Маргарита Семёновна, 65 лет. Постоянная клиентка, пенсионерка, приходит каждые две недели, стрижка каре с укладкой. Пришла в 10 утра, рассказывала про внуков, про то, что зять опять на рыбалку уехал, а дочь одна с детьми. Люба стригла, слушала, поддакивала. Маргарита Семёновна заплатила 1200, ушла довольная. Вторая – девочка Аня, 15 лет, с мамой. Первое окрашивание – модные прядки розовые. Мама переживала – не испортите волосы. Люба успокаивала – не беспокойтесь, щадящая краска, всё нормально. Аня вышла счастливая, розовые пряди блестели. Мама заплатила 3000. Третий – Коля-водитель, 38 лет, постоянный, стрижка под ноль, нулевка, машинкой. Торопился, через 20 минут уже уходил, заплатил 800 рублей. Четвертая – бабушка Раиса Федоровна, 78 лет, окрашивание корней в темный каштан. Три часа сидела, окраска долгая, корни седы, надо выдержать. Рассказывала про советские времена, про то, как раньше очереди были за колбасой, а сейчас все есть, но денег нет. Люба слушала, красила. Раиса Федоровна заплатила 2200, ушла в половине четвертого.
После Раисы Фёдоровны был перерыв до трёх часов дня. Люба с Зиной пили чай, ели бутерброды. Зина рассказывала очередную сплетню про соседку. Пятая клиентка. Молодая мама, 28 лет. Оксана. Стрижка каскад и лёгкое мелирование. Привела с собой дочку трёх лет. Та сидела в углу с планшетом, мультики смотрела. Оксана заплатила 4500, ушла в пять вечера. Шестой клиент – мужчина. Вот здесь Люба напряглась в воспоминании. Пришел без записи, в три часа дня, как раз когда Раиса Федоровна уходила. Лет сорока четырех, лысоватый, с залысинами на макушке, в очках, оправа металлическая, круглая. Серая куртка осенняя, джинсы, кроссовки. Невысокий, худощавый. Лицо обычное, ничем не примечательное. Те самые люди, которых не запоминаешь. Тихий. Сел во второе кресло, Люба указала. Сказал:
— Покороче по бокам, сверху оставьте. Обычная мужская.
Люба стригла. Мужчина все время смотрел в телефон, не разговаривал. Люба тоже молчала. Не все клиенты любят болтать. Уважала это. Стригла минут 20. Уложила, показала зеркалом сзади. Мужчина кивнул.
— Хорошо.
Встал, достал кошелек, заплатил 1000 рублей, не взял сдачи. Люба предложила 50 рублей сдачи, он отказался, сказал «оставьте». Вышел быстро, даже не попрощался. И вот тут Люба вспомнила деталь, которую не замечала тогда, но теперь, прокручивая память, вдруг увидела ясно. Пока она его стригла, она смотрела в зеркало перед собой. В этом зеркале отражалось окно салона, выходящее на стоянку перед домом. И Люба видела, краем глаза, не придавая значения, как этот мужчина до того, как зайти в салон, стоял на стоянке у белой Toyota Camry. Люба видела его через окно. Он подходил к машине, наклонялся, что-то делал под задним бампером. Потом выпрямился, огляделся, пошёл к салону. Люба тогда подумала, может, у него там что-то упало, ключи поднял, или шнурок развязался, завязал. Не придала значения. Стрижка обычная, клиент обычный. Но теперь… Теперь, читая записку «Ты видела то, чего не должна была видеть», Люба поняла. Он делал что-то с машиной. И видел, что она смотрит в зеркало. В зеркало видно всё. Окно, улицу, стоянку. Он понял, что она могла видеть, и подложил ей два с половиной миллиона. За молчание.
Что он делал с машиной? Люба встала, подошла к окну, посмотрела на стоянку. Машины стояли, обычные, несколько легковушек, фургон какой-то. Белой Камри не было, владелец уехал после работы, видимо. Бомба. Слово пришло в голову само собой, и Люба испугалась его. Бомба под машину. Это из фильмов, из новостей. Террористы, заказные убийства. Но реально. Люба вернулась в кресло, взяла конверт с деньгами за молчание. «Расскажешь – пожалеешь». Это обещание. Угроза. Люба села, положила конверт на колени. Думала минуту. Потом взяла телефон, позвонила мужу Васе.
Люба шла домой быстро. Пять минут пешком, она знала дорогу наизусть. Двенадцать лет ходила по одному и тому же маршруту от салона до подъезда. Мимо продуктового магазина «Пятёрочка», в окне светилась реклама акции «Кефир 2,5% 39 рублей». Мимо детской площадки – качели скрипели на ветру, никого. Мимо гаражей. Химки осенью – серые, уютные, немного унылые, как большинство подмосковных городов в октябре. Конверт лежал в сумке, завёрнутый в старую газету «Химкинские вести», которую Люба нашла в ящике у Зины. Прятать деньги в газету – идея не бог весть какая, но ничего другого под рукой не было. Сумка висела на плече, Люба придерживала её рукой, как будто боялась, что конверт выпадет или кто-то вырвет. Голова работала. Прокручивала снова и снова. Мужчина, серая куртка, очки, залысина, белая Камри. Наклонился у заднего бампера, потом зашёл в салон, стригся молча, потом ушёл, подложив конверт под кресло. Деньги, записка. Молчи.
Что он делал с машиной? Вопрос крутился в голове, как заезженная пластинка. Люба не была детективом, не смотрела криминальные сериалы. Вася смотрел, она занималась своими делами. Но 20 лет работы с людьми дали ей интуицию, которая сейчас кричала одно слово. Плохо. Что-то плохое.
Дома было тепло. Вася сидел на диване, в тренировочных штанах, домашней футболке, в руках кружка пива. На телевизоре шел футбол, какой-то европейский матч. Вася Сорокин, 45 лет, прораб на стройке. Человек мирный и добродушный, обладал редким талантом – не замечать ничего вокруг во время футбольного матча. Люба могла войти, грохнуть дверью, упасть. Вася скажет «Ага» и не оторвет взгляд от экрана.
— Привет, — сказал Вася, не глядя.
— Привет.
Люба сняла пальто, повесила, разулась. Поставила сумку на стул у прихожей, прошла в комнату.
— Ужин есть?
— В холодильнике котлеты, макароны отварить осталось.
— Хорошо.
Вася кивнул, не отрываясь от экрана. Люба постояла секунду, потом подошла, села рядом с Васей на диван. Вася скосил на неё глаза. Что-то в том, как она села, непривычно расслабленно, а прямо напряжённо, зацепило его боковым зрением.
— Вась, — сказала Люба. — Мне дали два с половиной миллиона за молчание.
Вася смотрел на экран. Там кто-то кому-то забил гол. Комментатор орал радостно, игроки обнимались. Вася автоматически кивнул.
— Хорошо.
Пауза. Три секунды. Потом что-то в голове Васи щёлкнуло. Информация, наконец, дошла от уха до мозга, обойдя футбол. Вася медленно повернул голову.
— Чего?
Люба достала конверт из сумки, которую принесла с собой в комнату. Положила на журнальный столик рядом с кружкой Васи. Вася поставил кружку, взял конверт, заглянул внутрь. Губы медленно зашевелились. Посчитал пачки. Потом достал записку. Прочитал. Прочитал ещё раз. Положил обратно.
— Два с половиной ляма?! — сказал он медленно.
— Да. За молчание.
— Да.
Вася посмотрел на конверт, потом на жену, потом снова на конверт, потом на телевизор, где футболисты уже продолжали игру, потом убрал звук пультом.
— Молчи, — сказал он.
Люба посмотрела на мужа.
— Вася, это взятка. Дорогая взятка.
— Вася!
— Что? — Вася поднял руки. — Я объективно оцениваю. Мы три года копим на машину. У нас сейчас сто восемьдесят на книжке. А тут два пятьсот в конверте.
— Там написано «пожалеешь». — Люба ткнула пальцем в записку.
— Может, они имели в виду «морально пожалеешь». Что от денег отказалась.
Люба посмотрела на мужа долгим взглядом. Вася выдержал взгляд секунды четыре, потом отвёл глаза.
— Ладно, ладно, не морально. Понял.
— Вась, там человек мог бомбу под машину подложить. Я видела в зеркало. Он у чужой машины ковырялся. А потом зашёл ко мне стричься, а конверт подложил под кресло, пока платил.
Вася замолчал. Лицо его постепенно принимало другое выражение. Не расслабленное диванное, а другое. То, которое бывало у него редко. Серьезное. Прораб Вася видел всякого на стройках. Несчастные случаи, скандалы, разборки между бригадами. Чувство реальной опасности он понимал.
— Подожди, — сказал он. — Опиши мне этого мужика.
Люба описала.
— Лет сорок четыре, лысоватый, залысины на висках и темени, очки металлические круглые, серая осенняя куртка, джинсы темные, кроссовки. Невысокий, худощавый, тихий. Молчал весь сеанс, смотрел в телефон.
— И что делал у машины?
— Наклонился у заднего бампера, что-то делал там. Я видела краем глаза, в зеркале. Улица в зеркале отражается, если смотреть из второго кресла. Он стоял секунд тридцать, потом выпрямился, посмотрел по сторонам и пошёл в салон.
Вася молчал.
— Бомба! — сказал он наконец.
— Я тоже про это думаю.
— Значит, он что-то прикрепил к машине? Взрывное устройство? А потом зашёл к тебе? Просто так, для алиби? Или чтобы убедиться, что ты видела?
— Не знаю. Но конверт подложил. Значит, понял, что я смотрела.
Вася встал, прошёлся по комнате туда-обратно. Потёр лоб.
— Чья машина?
— Белая Toyota Camry. Стояла прямо у нашего окна. Номер не запомнила, краем глаза видела частично. Там было А177 и буквы МО. Остальное не разглядела.
— А177МО, — повторил Вася. — Надо в полицию.
— Я понимаю.
— Прямо сейчас.
— Тогда одевайся.
Вася посмотрел на телевизор. Там шли последние минуты матча. Посмотрел на жену, выключил телевизор.
— Иду.
Люба едва не улыбнулась. В 20 лет совместной жизни это было первый раз, когда Вася выключил футбол добровольно, не дождавшись конца.
У МВД по городу Химки располагалось в трёхэтажном здании из серого кирпича на улице Молодёжной. Стандартное советское здание 80-х годов. С советским же чугунным забором, советской же будкой охраны у входа и невероятно тусклыми лампочками в коридорах, которые создавали ощущение вечных сумерек, независимо от времени суток. Люба и Вася приехали в половине десятого вечера. Вася был за рулем. Старая девятка 2003 года, белая, когда-то белая, теперь скорее бежево-грязная, как говорила Люба, с одной небольшой вмятиной на левом крыле, которую Вася собирался выправить еще в прошлом году.
Дежурная часть работала круглосуточно. За стойкой сидел молодой лейтенант, двадцати пяти, тощий, со светлым пушком на подбородке, который владелец, видимо, считал бородой. Лейтенант читал что-то в телефоне и выглядел человеком, у которого эта ночь обещает быть спокойной. До появления Любы и Васи.
— Добрый вечер, — сказала Люба, подойдя к стойке. — У нас важная информация.
— Слушаю. — Лейтенант убрал телефон под стойку, придал лицу дежурное выражение.
Люба поставила конверт на стойку.
— Вот, я нашла это сегодня вечером в своём салоне. Парикмахерская «Чародейка», улица Садовая. Там два миллиона 500 тысяч рублей и записка. Мне платят за молчание. А я думаю, что один из сегодняшних клиентов подложил под чужую машину на стоянке взрывное устройство.
Лейтенант смотрел на Любу, потом на конверт, потом на Васю. Вася стоял сзади, молчал, руки в карманах куртки. Потом снова на Любу.
— Взрывное устройство?
— Или что-то похожее.
Лейтенант медленно, как человек, который перестраховывается, взял конверт, заглянул внутрь. Пачки денег. Записка. Лицо молодого лейтенанта обрело сначала растерянное выражение, потом решительное. Достал внутренний телефон, набрал номер.
— Товарищ капитан, тут люди пришли. Важное, кажется.
— Да, сейчас.
Положил трубку.
— Подождите, придет капитан Волков.
Ждали минут семь. Потом по коридору послышались шаги, быстрые, уверенные. Из-за поворота вышел мужчина лет сорока. Невысокий, коренастый, широкоплечий, в джинсах и свитере, не при параде, вечер, видимо, не планировал приключений. Лицо живое, умные темные глаза, аккуратные усы, не советские пышные, а подстриженные коротко. Под мышкой папка. Папка выглядела толстой и видавшей виды.
— Капитан Волков Андрей Сергеевич, — сказал он, подходя. — Отдел по особо тяжким преступлениям.
Посмотрел на Любу, на Васю, взял со стойки конверт, пролистал.
— Расскажите всё сначала. Подробно. Ничего не пропускайте.
Голос у Волкова был спокойный, без лишних интонаций. Такой голос Люба уважала. Без истерики, без показной важности. Просто дело. Люба рассказала всё. Про рабочий день, про клиентов по порядку, про мужчину в серой куртке и очках описала подробно, парикмахерская память. Про зеркало, про белую Toyota Camry у окна, про то, что мужчина наклонялся у заднего бампера, про конверт под третьим креслом, про деньги и записку. Волков слушал, записывал в блокнот. Не перебивал. Только один раз уточнил.
— Время, когда он зашёл в салон.
— Около трёх дня. Ну или чуть позже, в начале четвёртого.
— Тойота Камри. Номер запомнили?
— Частично. А сто семьдесят семь. Потом буквы МО. Остальное не видела, далеко было.
— А сто семьдесят семь МО, — повторил Волков. — Регион Московская область. Уже что-то.
Встал, закрыл блокнот, посмотрел на обоих.
— Поедем на стоянку, посмотрим на месте.
Вася оживился.
— Я тоже.
Волков посмотрел на Васю. Пауза.
— Вы кто?
— Муж, — ответил Вася.
— Можете остаться, — сказал Волков нейтрально.
— Не останусь, — сказал Вася с неожиданной твёрдостью.
Волков чуть приподнял бровь, посмотрел на Любу. Люба пожала плечами, мол, такой муж, ничего не поделать. Волков вздохнул.
— Поехали.
Шли к полицейской машине втроём. Вася подстроился к Любе, сказал тихо.
— Слушай, а если там правда бомба? Когда мы подойдём, нас не взорвут?
— Вася, машина, скорее всего, уехала. Хозяин после работы забрал.
— А если нет?
— Тогда держись подальше.
— Определи «подальше» в данном контексте, Вася?
— Что?
— Заткнись.
Вася замолчал, сел в полицейскую машину на заднее сидение рядом с женой. Машина тронулась. Вася помолчал минуты три. Потом.
— Люба.
— Что?
— Если там правда бомба, ты молодец, что пошла в полицию.
— Угу.
— Я серьёзно.
— Я знаю, Вась.
— Просто хочу сказать.
— Я поняла. Спасибо.
Пауза.
— А деньги жалко, — добавил Вася совсем тихо.
Люба закрыла глаза и досчитала до пяти.
Стоянка перед «Чародейкой» выглядела ночью иначе, чем днем. Днем там было обычное подмосковное оживление. Машины въезжали, выезжали, кто-то парковался на пять минут за сигаретами в магазин, кто-то оставлял машину на весь день. Ночью стоянка была полупустая. Фонари освещали асфальт желтым, кое-где лежали пожухлые листья, не убранные дворником уже дня три. Волков вышел первым, включил фонарик. Мощный, профессиональный, луч резал темноту чётко. Огляделся.
— Где стояла Камри?
— Вот тут. — Люба подошла к месту у фонарного столба, показала. — Прямо под нашим окном. Я её видела хорошо.
Белой Камри не было. На её месте стоял синий Hyundai Solaris, приехал уже после. Волков осмотрел место, где стояла машина. Покрытие асфальтовое, ничего примечательного. Покрутился, посмотрел по сторонам, потом достал телефон, набрал номер.
— База, запрос срочный. Toyota Camry, белая, номер А177, регион МО, полный номер неизвестен. Пробей по базе, все варианты.
Подождал.
— Да, жду.
Стояли все трое. Вася зябко поёжился. Октябрь, ветер, он вышел в куртке, но без шарфа. Люба в пальто, держала руки в карманах. Волков стоял спокойно, холода как будто не замечал. Через две минуты телефон ответил. Волков слушал, записывал.
— Камри А177МО 77. Зарегистрирована на Ершова Дмитрия Павловича, 52 года, Химки, улица Лесная, дом 3.
— Понял.
Убрал телефон, посмотрел на Любу.
— Ершов Дмитрий Павлович, Химки, улица Лесная.
— Вы знаете его? – спросила Люба.
— Нет, но сейчас познакомимся.
Волков снова набрал номер, теперь другой.
— Дежурный! Поднимайте сапёров! Возможно, взрывное устройство на транспортном средстве. Адрес? Химки, улица Лесная, дом 3. Да, срочно!
Слова «сапёры» Люба услышала отчётливо. Что-то ёкнуло внутри. Не страх. Другое. Осознание. До этого момента она думала, может быть бомба, может быть что-то другое. Теперь Волков вызывал сапёров, и это означало, что он тоже думает «может быть». Вася взял Любу за руку. Просто так, молча. Люба не убрала руку.
Ехали на улицу Лесную. Дом 3 оказался в частном секторе. Двухэтажный дом из красного кирпича, аккуратный, с деревянным забором, яблоня во дворе, уже без листьев, голые ветки, освещенные окна на первом этаже. Жили люди, не спали ещё. Белая Камри стояла во дворе. Люба увидела её через решётку забора, узнала сразу. Та самая. Волков позвонил в домофон. Долго никто не отвечал. Потом мужской голос, настороженный.
— Кто?
— Полиция. Ершов Дмитрий Павлович? Капитан Волков, У МВД Химки. Откройте, пожалуйста, срочно.
— Что случилось?
— Да откройте уже!
Щелкнул замок калитки, открылась входная дверь дома, вышел мужчина лет 52. В домашнем халате клетчатом, тапочках, растерянное лицо. Невысокий, плотный, лысеющий, с аккуратной бородкой. Лицо нормальное, открытое, не злодейское, не хитрое. Просто человек, которого выдернули из вечернего уюта.
— Что случилось? – повторил он.
— Ваша машина – белая Toyota Camry, — сказал Волков ровно. — Сегодня она стояла на стоянке у дома на Садовой улице.
— Да, я был у жены в парикмахерской, она там стрижётся. А что?
— Не трогайте машину, возможно, на ней установлено взрывное устройство.
Ершов смотрел на Волкова. Несколько секунд абсолютной тишины. Только где-то в глубине дома тихо работал телевизор.
— Что? – выдохнул он.
— Сапёры едут, — сказал Волков. — Проверим. Пока эвакуируйтесь из дома. Жена, дети есть?
— Жена, дочь, 16 лет.
Ершов всё ещё смотрел ошеломлённо.
— Боже, это правда?
— Лучше проверить и убедиться, что нет, – ответил Волков. — Выводите семью, пожалуйста, быстро.
Ершов скрылся в доме. Через минуту вышла жена, женщина лет пятидесяти, в пальто, накинутом на плечи, поверх домашнего платья, испуганная. За ней дочь, девочка лет шестнадцати, в куртке поверх пижамы, бледная, прижимала к груди телефон. Всех троих посадили в полицейскую машину. Волков переговаривался по рации, выставлял оцепление. Люба и Вася стояли за оцеплением, метров пятьдесят от машины, и ждали. Вася молчал. Первый раз за весь вечер молчал по-настоящему, без попытки пошутить или уточнить что-нибудь про деньги. Смотрел на Камри, на дом с горящими окнами, потом сказал тихо.
— Люба, там же семья живёт. Жена, дочка. Я знаю, Вась. Если бы ты не пришла в полицию…
Люба не ответила, но подумала то же самое.
Сапёры приехали через 23 минуты. Белый микроавтобус «Газель» с надписью «МЧС» на борту. Из него выгрузились трое в тяжёлых защитных костюмах. Выглядели они внушительно. Бронированные передники, шлемы с тёмным стеклом, перчатки. Двигались деловито, без суеты, видно не первый раз. Старший сапёр, невысокий и коренастый, это было заметно даже под костюмом, переговорил с Волковым коротко, кивнул, развернулся.
Двое его товарищей выгрузили оборудование – металлический ящик, кое-какие инструменты, небольшой дистанционно управляемый робот на гусеницах. Люба наблюдала из-за оцепления. Рядом стояли Вася, Ершов с женой и дочкой. Дочка держала маму за руку, мама держала дочку за руку. Инстинктивно, как цепочка. Несколько полицейских. Ещё сбежались соседи. Откуда-то появились люди в окнах, кто-то вышел на улицу в тапках, кто-то смотрел с балкона. Химки – городок небольшой, полицейские машины и сапёры в защитных костюмах – событие. Вася тихо сказал Любе.
— Они сейчас вон тот аппарат запустят. Смотри, робот с камерой. Я видел по телевизору. Они сначала роботом смотрят, потом уже человек подходит.
— Откуда ты знаешь?
— Передача была. Профессия сапёр. Интересно снято.
— Ты смотрел передачу про сапёров?
— Ну да, был на больничном в прошлом году. Делать нечего было. Там ещё рассказывали, что взрывное устройство средней мощности, радиус поражения метров пятьдесят.
Вася посмотрел на оцепление.
— Мы в пятидесяти метрах стоим примерно.
Люба медленно посмотрела на мужа. Вася немедленно добавил.
— Но это без дополнительных поражающих элементов. Просто взрыв. Скорее всего, нас бы просто с ног спило.
— Вася, — сказала Люба.
— Что?
— Отойди от меня немного.
— Почему?
— Потому что я хочу смотреть на сапёров, а не нервничать от твоих комментариев.
Вася обиженно замолчал и сделал шаг в сторону.
Сапёры работали методично. Сначала запустили робота, маленькое приземистое устройство на гусеницах выдвинулось к Камри, объехало её по кругу, камера на манипуляторе сканировала днище, колёса, бамперы. Оператор стоял метрах в тридцати, смотрел в монитор. Потом оператор что-то сказал старшему сапёру. Тот кивнул, надел шлем, подошёл к машине вручную. Лёг на спину, подлез под задний бампер. Был там минуты четыре. Потом выполз, встал, снял шлем. Подошёл к Волкову. Говорил негромко. Люба стояла метрах двадцати, слышала только отдельные слова. Но Волков кивал, и выражение его лица говорило Любе то, что нужно. Волков подошёл к оцеплению, встал перед Ершовым.
— Дмитрий Павлович. Под вашим задним бампером обнаружено взрывное устройство. Магнитное крепление. Самодельное. Примерно 400 граммов тротилового эквивалента. Таймер установлен на 8.30 завтрашнего утра. Устройство обезврежено.
Ершов стоял очень прямо. Потом его как будто подломило. Медленно, в замедленной съёмке, плечи опустились, и он как-то вдруг сразу постарел.
— 8.30, — повторил он тихо. — Я в 8.30 еду на работу.
— Да, – сказал Волков. — Каждый день. Один маршрут. Одно время. Кто-то это знал.
Жена Ершова прижала руки к лицу. Дочка обняла её, потом отца. Стояла между ними. 16 лет. Пижама под курткой. Волосы спутаны, лицо белое. Смотрела то на мать, то на отца. Не плакала. Была из тех, кто в шоке не плачет сразу. Ершов поднял голову.
— Это Крутов, я знаю. Роман Крутов. Он владелец строительной компании «Крутстрой». Мы оба претендовали на один тендер, государственный, 800 миллионов рублей. Я выиграл три недели назад. Он проигрывал мне уже второй раз за год. Угрожал. Не прямо, но намекал. «Ты пожалеешь, Ершов».
Волков записывал.
— Официальные жалобы подавали?
— Нет, думал, слова, кто же знал.
Волков кивнул. Посмотрел поверх Ершова на Любу. Она стояла в стороне, наблюдала. Поймал взгляд, чуть кивнул. Как будто говоря, правильно сделали, что пришли. Люба кивнула в ответ. Вася нашёл её локоть, тихо сказал.
— Люба, ты слышишь? Он бы ехал на работу завтра в 8.30. Жена, дочь, они бы...
— Я слышу, Вась.
— Ты молодец. Я серьёзно.
— Я знаю, Вась.
Люба осмотрела на Ершова, на его жену, на дочку в пижаме посреди октябрьской ночи.
— Пойдём домой. Завтра капитан вызовет, если понадоблюсь.
— А деньги? Конверт?
— Улика. Сдала, когда в полицию пришли. Ты же сам видел.
— Я помню. Идём.
Шли к машине молча. Вася открыл ей дверь, что делал редко, только когда чувствовал вину или нежность. Сейчас было второе.
Утро следующего дня. Среда, 8 часов. Капитан Волков сидел в своем кабинете на втором этаже У МВД Химки. Небольшая комната с двумя столами. Второй стол пустовал, напарник Волкова был в отпуске. Шкаф для документов, доска на стене с фотографиями и схемами и видом из окна на серый Химкинский двор с голыми октябрьскими деревьями.
Перед ним на столе лежали материалы, которые успели собрать за ночь. Протокол осмотра места на стоянке, заключение сапёров, взрывное устройство, самодельное, 400 граммов в тротиловом эквиваленте, магнитное крепление, таймер механический на 8.30. Протокол опроса Ершова, протокол опроса Любы Сорокиной. Плюс конверт с деньгами – 2.5 миллиона, изъятые, сданы как вещественное доказательство. И записка в файловом пакете.
Волков работал по двум направлениям одновременно. Первое – описание мужчины, которое дала Люба. Лет 44, лысоватый, залысины на висках и темени в форме подковы, очки металлические круглые, серая осенняя куртка, джинсы темные, кроссовки светлые, невысокий, худощавый, тихий. Хорошее описание. 20 лет парикмахерской работы давали такую профессиональную память на внешность, что любой криминалист бы позавидовал.
Второе. Камеры видеонаблюдения. Волков запросил записи с камер в радиусе 300 метров от стоянки. К 10 утра получил ответ. Камера у соседнего магазина «Магнит» в 50 метрах от стоянки зафиксировала интересующий период. Качество среднее, камера старая, разрешение невысокое, угол немного боковой. Но человека у белой Камри было видно. Волков смотрел запись. Вот белая Камри приезжает в 14.42, паркуется у столба. Выходит мужчина, Ершов. Видно по фигуре. Уходит в сторону дома.
Жена в салоне стрижется. В 14.58 к Камри подходит другой мужчина, невысокий, в серой куртке. Оглядывается. Наклоняется у заднего бампера. Стоит 28 секунд. Выпрямляется. Снова оглядывается. Уходит в сторону «Чародейки». Лицо видно частично, ракурс боковой плюс, кепка надета, надвинута низко. Но подбородок, часть щеки, форма носа различимы. Волков отправил скриншоты кадров в криминалистику, отдел технической экспертизы, программа распознавания лиц. Сделал пометку «Срочно».
Ждал три часа. Пил плохой кофе из автомата в коридоре. Автомат давно пора было выбросить. Кофе из него напоминал коричневую горячую воду с намеком на кофейный аромат, но другого не было. Работал с другими делами, краем глаза посматривал на телефон. 13.20 позвонили из криминалистики.
— Андрей Сергеевич, результат готов. Совпадение по базе – 82%. Лысов Геннадий Аркадьевич, 44 года, прописка Москва, Бутово, улица Южнобутовская. Два привода. 2005-й – хранение взрывчатых веществ, условный срок. 2009-й – незаконное хранение оружия, два года колонии. Вышел досрочно в 2010-м. Официально трудоустроен ИП – консультационные услуги. Доход декларируют минимальный. Фотография в базе есть, высылаю.