Валентина Петровна всегда считала свою жизнь прочной, как советский хрусталь в серванте: пусть не самая модная, зато надёжная и понятная. Сорок лет стажа в регистратуре районной поликлиники, двухкомнатная квартира, доставшаяся от покойной сестры, взрослый сын Игорь, внук Димка – всё было расставлено по полочкам.
Каждое утро она заваривала чай с чабрецом, надевала аккуратный бежевый кардиган и шла на работу, где знала каждую карточку и каждого вечно недовольного пациента.
В тот вторник хрусталь треснул.
– Валентина Петровна, вы же понимаете, оптимизация, – молодая заведующая даже глаза не подняла от монитора, перекладывая бумаги. – Электронная запись теперь везде. Нам нужны сотрудники, которые с компьютером на "ты", а не через раз. Мы вам выплатим два оклада, не переживайте.
Она вышла из кабинета, не чувствуя ног. В ушах звенело это "не переживайте", словно насмешка. В шестьдесят два года оказаться ненужной – это как получить пощечину от самой жизни.
Домой она шла медленно, не замечая луж. В подъезде столкнулась с соседкой с первого этажа, Людмилой. Та всегда была женщиной громкой, вездесущей, знающей всё про всех лучше участкового.
– О, Валька, с работы пораньше? – Людмила прищурилась, опираясь на швабру, которой мыла лестничную клетку. – А я тут слышала, племянница твоя, Ленка, вчера приезжала. Чего это она? Опять про квартиру выясняли?
Валентина замерла, сжимая в руке сумку. Лена действительно заходила вчера – просила денег в долг на ремонт машины. Отношения у них были натянутые, но вежливые.
– С чего ты взяла, Люда? – тихо спросила Валентина. – Просто в гости заезжала.
– Ага, в гости, – хмыкнула соседка, нарочито громко звякнув ведром. – Весь дом знает, как ты сестру покойную облапошила с завещанием. Ленка-то бедная по съёмным мотается, а ты в двушке одна барствуешь. Совесть-то не мучает, Валя?
– Что ты несёшь? – Валентина почувствовала, как к горлу подкатил ком. – Какое "облапошила"? Надя сама так решила!
– Ну конечно, сама, – Людмила скривила губы в ухмылке. – Больному человеку что угодно можно подсунуть подписать. А Ленка молодая была, глупая, вот и осталась ни с чем. Люди всё видят, Валя. Не отмоешься.
Валентина влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. "Облапошила". "Не отмоешься". Эти слова жгли сильнее, чем новость об увольнении.
Вечером позвонил Игорь.
– Мам, привет. Слушай, тут такое дело... Мне Ленка звонила. Плакала. Говорит, ей жить негде, хозяйка квартиру продаёт, выселяет. Может, пустишь её пока в маленькую комнату? Ты же всё равно одна.
Валентина опустилась на пуфик в прихожей.
– Игорь, сынок, ты же знаешь Лену. Она с характером. Мы с ней на одной кухне не уживёмся. Да и потом... меня сегодня уволили.
– Уволили? – голос сына изменился, стал растерянным. – Ну... это плохо, конечно. Но мам, Лене реально идти некуда. И она намекала... ну, про тётю Надю. Что вроде как несправедливо тогда вышло с квартирой. Может, хоть так компенсируешь?
– Компенсирую? – Валентина прошептала это слово, не веря своим ушам. – Игорь, ты тоже считаешь, что я украла квартиру у родной племянницы?
– Мам, ну зачем такие громкие слова? Просто... ну, странно всё это было. Тётя Надя болела, лекарства ты ей давала... Мало ли. Я не обвиняю, просто Ленку жалко.
Она положила трубку, не дослушав. В квартире повисла тишина, плотная и душная. Родной сын сомневается в ней. Соседи шепчутся за спиной. Работы нет. Вся её правильная, честная жизнь вдруг показалась карточным домиком, который рухнул от одного дуновения ветра.
Следующую неделю Валентина почти не выходила из дома. Лежала на диване, смотрела в потолок, перебирала старые фотографии.
Вот они с сестрой Надей на море, смеются, молодые, красивые. Вот Надя в больнице, уже худая, прозрачная, сжимает её руку: "Валюша, обещай, что не бросишь Ленку. Но квартиру на тебя перепишу, иначе она её профукает за год, характер у неё бедовый, как у отца".
Валентина обещала. И слово сдержала – помогала Лене деньгами, оплачивала учёбу, которую та бросила через полгода. Но квартиру сберегла. А теперь оказывается – "облапошила".
Выйти из оцепенения заставил случай. Утром, спускаясь за хлебом, она увидела на лестнице между этажами мальчишку лет десяти. Он сидел на подоконнике, уткнувшись носом в колени, и плечи его мелко вздрагивали. Это был Пашка из двадцатой квартиры, сын той самой Людмилы.
Валентина хотела пройти мимо – слишком сильна была обида на его мать. Но материнский инстинкт сработал быстрее гордости.
– Ты чего тут, Паша? Случилось что?
Мальчик поднял заплаканное лицо. Под глазом наливался синяк.
– Ничего, – буркнул он, отворачиваясь. – Уйдите.
– Не уйду, пока не скажешь. Кто тебя так?
– В школе... Пацаны из старшего класса. Сказали, что я... что у меня кроссовки паленые. И телефон старый.
Валентина вздохнула. Знакомая история. Дети бывают жестоки, как никто другой.
– А маме сказал?
– Маме... – Пашка шмыгнул носом. – Ей не до меня. Она только орать умеет. "Я на трёх работах пашу, а ты неблагодарный".
Валентина присела рядом на ступеньку.
– Ну, пойдём ко мне. У меня пирог с капустой есть. И чай. А синяк льдом приложим.
Так началась их странная дружба. Пашка стал заходить к ней после школы почти каждый день. Они пили чай, он рассказывал про школу, про свои мечты стать программистом, про то, как сложно, когда тебя никто не понимает. Валентина слушала, подкладывала ему лучшие куски пирога и ловила себя на мысли, что ей становится легче. Оказывается, быть нужной кому-то – это лучшее лекарство от собственной боли.
В один из дней Пашка пришёл не один, а с ноутбуком.
– Тёть Валь, я тут подумал... Вы же работу ищете? Давайте я вам резюме составлю на сайте. Нормальное, современное. А то вы всё газеты читаете.
– Да какое там резюме, Паша, – отмахнулась она. – Кому я нужна в шестьдесят два?
– А вы вязать умеете? – вдруг спросил он, глядя на ажурную салфетку на телевизоре.
– Умею. И вязать, и шить. Всю жизнь себе наряды сама делала.
– Так вот! – глаза мальчишки загорелись. – Давайте я вас на "Ярмарке Мастеров" зарегистрирую? Будете продавать свои вещи. Сейчас хендмейд в моде!
Валентина сначала смеялась, отнекивалась. Но Пашка был настойчив. Он сфотографировал её салфетки, вязаные носки, пару свитеров, которые она связала для сына, но тот так и не носил. Зарегистрировал профиль, помог написать тексты.
– "Уют от бабы Вали" – назвал, – гордо сообщил он через пару дней. – Звучит же?
Первый заказ пришёл через неделю. Молодая женщина из Питера заказала комплект ажурных салфеток. Валентина не верила своим глазам, когда увидела уведомление об оплате. Тысяча двести рублей! Не миллионы, конечно, но это были её, лично заработанные деньги. И главное – её труд кому-то понравился!
Вдохновлённая первым успехом, Валентина достала из шкафа старую швейную машинку. Руки вспомнили всё сами. Она сшила пару сумок-шопперов из старых джинсов, украсила их вышивкой. Пашка тут же выставил их на продажу. Ушли за два дня.
Жизнь начала налаживаться, приобретать новые краски. Но старая обида всё ещё сидела занозой в сердце. Игорь звонил редко, сухо спрашивал "как дела" и быстро прощался. Лена, видимо, накрутила его основательно. А Людмила при встрече в подъезде демонстративно отворачивалась или фыркала.
Развязка наступила неожиданно. Как-то вечером в дверь позвонили. На пороге стояла Лена, заплаканная, с размазанной тушью.
– Тёть Валь... пусти, пожалуйста. Игорь трубку не берёт, мне идти некуда. Хозяйка выгнала, вещи на лестницу выставила.
Валентина молча посторонилась. Лена прошла на кухню, села на тот самый стул, где обычно сидел Пашка.
– Чаю? – спросила Валентина, ставя чайник.
– Тёть Валь, прости меня, – вдруг разрыдалась племянница. – Я дура. Это я всё наплела Игорю и соседке вашей... Про завещание, про то, что ты меня обманула. Просто... так обидно было! У всех всё есть, а у меня ничего. Мать умерла, отец неизвестно где. А ты живёшь спокойно, квартира у тебя, пенсия... Зависть меня съела, тёть Валь. Просто чёрная зависть.
Валентина медленно опустилась на стул напротив.
– Значит, ты знала правду? Знала, что мама твоя сама так решила, чтобы ты квартиру не продала за долги?
– Знала, – Лена опустила голову. – Я же видела документы у нотариуса тогда. Там чёрным по белому написано: "В целях сохранения имущества..." Я просто... мне так хотелось, чтобы меня пожалели. Чтобы ты почувствовала себя виноватой и дала денег. Или пустила жить.
Валентина смотрела на племянницу – взрослую женщину, ведущую себя как обиженный ребёнок. Гнев, который она копила внутри эти недели, вдруг исчез. Осталась только усталость и какое-то странное облегчение. Нарыв вскрылся.
– Лена, – тихо сказала она. – Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Меня весь подъезд воровкой считает. Сын родной отвернулся.
– Понимаю, – Лена шмыгнула носом. – Я всё исправлю, честно. Я скажу Игорю. И соседке этой вашей скажу.
На следующий день Валентина попросила Лену пойти с ней к Людмиле. Соседка открыла дверь, воинственно подбоченившись, но, увидев Лену, осеклась.
– Люда, послушай, что тебе Лена скажет, – твёрдо произнесла Валентина.
Лена, запинаясь и краснея, рассказала всё как было. Про свои долги, про зависть, про враньё. Людмила слушала, переводя взгляд с одной на другую, и лицо её постепенно менялось. Из злорадного оно становилось растерянным, а потом – виноватым.
– Ох, Валька... – выдохнула она, когда Лена замолчала. – Ну ты даёшь... А я-то, дура старая, уши развесила. Думала, ты и правда... Прости, а? Я ж со зла, жизнь-то сама знаешь какая, собачья. Вот и гавкаем друг на друга.
– Ладно, Люда, – махнула рукой Валентина. – Кто старое помянет... Только ты уж теперь всему подъезду расскажи, как на самом деле было. Чтобы косых взглядов не было.
– Да я! Да я им всем! – Людмила воинственно взмахнула тряпкой. – Кто только пикнет!
Вечером приехал Игорь. Долго молчал, сидел на кухне, крутил в руках чашку.
– Мам, я... ну, ты понимаешь. Я не должен был верить. Прости. Просто Лена так убедительно плакала...
– Родные люди должны верить друг другу, сынок, – мягко сказала Валентина, накрывая его руку своей. – А не слезам чужим. Но главное – мы разобрались.
– Мам, а это что? – Игорь кивнул на стопку разноцветных вязаных шапок на подоконнике.
– А это, сынок, мой бизнес, – улыбнулась Валентина. – Заказы. Завтра отправлять буду. Пашка, сын Люды, помогает мне с интернетом. Хороший мальчишка, толковый.
– Бизнес? – Игорь удивлённо поднял брови. – Ты серьёзно?
– Серьёзнее некуда. Знаешь, я поняла одну вещь. Пока мы живы – никогда не поздно начать сначала. Даже если кажется, что всё рухнуло. Главное – руки не опускать и людьми оставаться.
Через месяц Валентина Петровна сидела в бывшей колясочной на первом этаже, которую ей с боем, но выбила у ЖЭКа пробивная Людмила. На стене висела скромная вывеска: "Клуб рукоделия 'Петелька'". Вокруг стола сидели пять женщин – соседки из их дома и соседних дворов.
Среди них была и Людмила, неумело, но старательно ковыряющая спицами шарф, и даже Лена, которая решила, что учиться чему-то новому лучше, чем завидовать.
Валентина показывала, как правильно делать накид, и чувствовала себя абсолютно счастливой. Она не просто нашла работу.
Она нашла себя. И оказалось, что жизнь после шестидесяти не заканчивается. Она только начинается – стоит лишь распутать узлы обид и связать новый узор, петля за петлей, своими собственными руками.
Пашка заглянул в дверь, подмигнул ей и показал большой палец. У него были новые кроссовки – заработал на процентах с продаж тёти Вали. Валентина улыбнулась ему в ответ. Хрусталь, может, и треснул, но теперь у неё было что-то покрепче – тепло живых человеческих сердец. И это было куда ценнее любого сервиза.