Нина Павловна появилась в воскресенье без звонка, как обычно. Позвонила в дверь трижды, коротко и требовательно, как почтальон с телеграммой. Вика открыла. Свекровь прошла мимо неё, как мимо вешалки, не здороваясь.
Артём вышел из комнаты, расцвёл:
– Мам, привет! Чай?
– Потом, – отрезала Нина Павловна и уселась за кухонный стол с видом человека, который пришёл не в гости, а на важный разговор.
Вика поставила чайник, потому что надо же было что-то делать, и встала у раковины. Подождала.
– Я вот что думаю, – начала свекровь без предисловий. – Мебель мне пора менять. Всё старьё. Стыдно людей пригласить. Вы помогите, триста тысяч всего.
Вика даже не сразу ответила. Просто переспросила тихо, на всякий случай:
– Триста тысяч рублей?
– Ну а что? – Нина Павловна пожала плечами с видом человека, который называет сумму за булку хлеба. – Диван, шкаф, тумбочки. Нынче всё дорого.
Артём молчал. Это было его привычное занятие в такие минуты – молчать, смотреть куда-то в сторону и делать вид, что в кухне происходит что-то очень интересное, ну, скажем, наблюдать, как закипает чайник.
– Нина Павловна, – сказала Вика спокойно. – Мы сейчас копим для Сони, на первый взнос. Там почти собрано, осталось немного.
– Соня молодая, успеет.
– Соня студентка. – Вика чуть напряглась. – Мы ей обещали.
Свекровь посмотрела на неё долгим взглядом, тем самым, который Вика уже выучила за десять лет наизусть. Взгляд этот говорил: ты здесь чужая. Ты вошла в нашу семью и должна принимать правила.
– Так что, отказываете?
– Просто сейчас не можем.
– Жадная ты, – произнесла Нина Павловна – негромко, почти в никуда. – Всё в свою сторону гребёшь. Дочь, деньги.
Артём сделал вид, что не слышал.
Вика медленно вытерла руки полотенцем и сказала:
– Хорошо. Раз я жадная, справляйтесь дальше сами. Ежемесячной помощи больше не будет.
Нина Павловна хмыкнула – мол, напугали ежа...
Артём посмотрел на Вику. И по его лицу было видно: он понял, что это не пустая угроза.
Первые два дня Нина Павловна, видимо, ждала. Звонка, извинений, Артёмовой дипломатии – чего-нибудь. Потому что так не бывает. Невестка сказала – и всё?
Вика работала. Она не обсуждала произошедшее с мужем, не звонила свекрови, не оправдывалась ни перед кем. Просто первого числа не перевела на карту Нины Павловны привычные шесть тысяч за коммунальные. Не заказала доставку лекарств. Не оплатила интернет.
Артём спросил один раз, осторожно, как спрашивают о чём-то неудобном:
– Ты правда не собираешься помогать?
– Правда, – ответила Вика. Он помолчал, потом кивнул и больше не спрашивал.
А теперь самое интересное, как это устроено у пожилых людей, у которых вся жизнь давно расписана по привычкам. Привычка – это такая вещь, которую не замечаешь, пока она есть.
Нина Павловна привыкла, что интернет работает. Что квитанции оплачены. Что таблетки от давления лежат на тумбочке сами по себе, как будто берутся из воздуха. Она, конечно, знала, что это Вика. Но знала как-то абстрактно – ну, Вика, ну, помогает, ну и хорошо.
На четвёртый день пришла квитанция за коммуналку.
Нина Павловна посмотрела на неё. Отложила.
Позвонила Артёму.
– Тёма, тут вот квитанция пришла.
– Мам, – сказал Артём. И в голосе его было что-то новое. Не раздражение, нет. Скорее – усталость человека, который вдруг перестал притворяться. – Мам, Вика права. Мы много лет делали. Много. А ты назвала ее жадной. Это несправедливо.
Тишина в трубке.
– Тёма.
– Мам, я тебя люблю. Но Вика – моя жена. И она права.
Нина Павловна положила трубку.
Вот это был момент. Потому что сын – это же сын. Он всегда был на её стороне. Всегда находил слова, сглаживал, переводил. А тут нет. Тут он сказал прямо, как гвоздь вбил.
Нина Павловна пошла к соседке Зинаиде Петровне, подруге с тридцатилетним стажем, женщине с золотыми руками и железным характером.
– Зин, одолжи до пятнадцатого. Коммуналка вышла, не рассчитала.
Зинаида Петровна покивала сочувственно, налила чай и отказала. Вежливо, но твёрдо:
– Ниночка, прости, сама в нитку. Вот только Серёже на зубы собирали.
Нина Павловна вернулась домой. Посидела на кухне. Потом взяла листочек и написала столбиком – сколько предстоит расходов на месяц, то, что раньше оплачивала Вика. Коммуналка. Лекарства. Интернет. Продукты. Такси к врачу на этой неделе.
Получилось много.
Нина Павловна смотрела на этот листочек и чувствовала такую колючую неловкость – как шерстяной свитер на голое тело.
На шестой день Нина Павловна всё-таки оплатила квитанцию. Сама. Пошла в отделение банка, простояла очередь, заплатила. Это было унизительно, в том смысле, что раньше она не ходила. Просто знала: оплачено. И всё.
Теперь все сама.
Лекарства она заказала через сына, коротко, текстом: Тёма, купи таблетки от давления, закончились. Артём купил. Привёз.
Казалось бы, что может быть хуже! Но хуже стало именно в ту ночь, когда она легла спать и вдруг подумала не о деньгах, не о мебели, не о квитанциях.
Она подумала: а ведь Вика много лет мне помогала. Порой даже без просьб и напоминаний.
Нина Павловна долго лежала в темноте. За окном шёл дождь – мелкий, ноябрьский, равнодушный. Она смотрела в потолок и думала.
Утром встала пораньше и начала печь пирожки.
Потому что с пустыми руками ехать было нельзя. Это она знала точно.
Вика узнала о приезде свекрови так же, как узнают о внезапном дожде – когда он уже идёт. Просто раздался звонок в дверь.
Вика открыла.
Нина Павловна стояла на пороге в своём синем пальто, том самом, которое носила уже лет восемь, с пуговицей, пришитой чуть не в тон. В руках пакет. Из пакета пахло домашними пирожками.
Они смотрели друг на друга секунды три. Может, четыре.
На кухне было тихо. Артём уехал на работу ещё в восемь. Соня у подруги, готовятся к зачёту. Вика была одна, и теперь они сидели за столом вдвоём, впервые без буфера в виде Артёма, без его дипломатического молчания.
Нина Павловна выложила пирожки на тарелку аккуратно, один к одному. Сложила пакет. Разгладила его ладонью. Снова сложила. Положила рядом.
Вика поставила чайник. Достала чашки.
Молчание было не враждебное.
– Я подумала, – начала Нина Павловна. Медленно. Как человек, который не знает, куда именно идёт, но точно знает, что надо идти. – Я сидела и думала. Всю ночь, считай.
Вика молчала. Не перебивала.
– Это я перегнула, – сказала Нина Павловна. Тихо, но внятно, без скидок на возраст, без «ну ты же понимаешь, я старый человек, у меня нервы». – Прости.
И вот тут Вике надо бы было сказать что-нибудь правильное. Великодушное. Что-то вроде: всё хорошо, забудем, мы же семья. Именно это от неё ждали бы в каком-нибудь сериале. Именно так заканчиваются все истории про свекровей и невесток в женских журналах – объятия, слёзы, торт на столе.
Но Вика была бухгалтером.
А бухгалтер – это человек, который привык, что цифры не исчезают от того, что их перестают замечать. Они остаются. Их надо признать, внести в ведомость и только тогда двигаться дальше.
– Нина Павловна, – сказала она. – Я не обиделась на слово. Я устала от того, что мою помощь не видели.
Свекровь подняла глаза.
– Я десять лет помогала, потому что Артем ваш сын. И мне хотелось, чтобы у него была спокойная совесть насчёт матери. Понимаете?
– Понимаю, – сказала Нина Павловна.
Чайник закипел. Вика налила чай. Пирожок оказался тёплым – Нина Павловна, видимо, погрела перед выходом. Капуста с яйцом, как Вика любила. Откуда свекровь знала? Да ниоткуда, просто всегда так делала, это было её фирменное. Просто совпало.
Или не совпало?
– Вы хорошо печёте, – сказала Вика.
– Мама научила. – Нина Павловна взяла чашку. – Она говорила: если идёшь мириться – неси еду. Руки заняты, злость некуда деть.
Вика невольно улыбнулась.
– Умная была женщина.
– Очень. – Нина Павловна тоже чуть улыбнулась – осторожно, как будто проверяла, можно ли. – Я в неё не пошла. Я больше в отца. Он тоже сначала ляпнет, потом думает.
– Артём тоже, – сказала Вика.
– Знаю, – вздохнула свекровь. – Порода.
И вот тут, вот именно в этот момент, что-то сдвинулось.
Вика впервые смотрела на Нину Павловну и видела немолодую женщину, которая осталась один на один с квитанцией на руках. Которая пекла пирожки, потому что не знала, как ещё прийти и сказать: я была неправа.
Одинокая, если говорить честно. По-настоящему одинокая.
– Нина Павловна, – сказала Вика. – Я хочу предложить кое-что.
Свекровь кивнула
– Лекарства и коммуналка – мы берём обратно. Это не обсуждается, это базово. Но крупные вещи – только обсуждаем заранее. Вместе решаем, вместе планируем. Хорошо?
– Хорошо, – сказала Нина Павловна.
Они помолчали.
– А мебель, – добавила вдруг свекровь, – я сама как-нибудь. Постепенно. С пенсии откладывать буду.
– Можно и вместе посмотреть, – сказала Вика. – Там же не обязательно всё сразу. Диван в одном месяце, шкаф в другом. Я умею считать.
– Знаю, что умеешь, – сказала Нина Павловна. И это прозвучало не как упрёк. Совсем не как упрёк.
Скорее как признание.
Артём вернулся в шесть. Снял куртку, заглянул на кухню и замер.
Жена и мать сидели за столом. Пили чай. На тарелке пирожки. Пустая тарелка, почти.
Он посмотрел на Вику. Потом на мать. Потом опять на Вику.
– Привет, – сказал осторожно. Как говорят, заходя в комнату, где только что был разговор.
– Садись, – сказала Вика. – Чай горячий.
Он сел. Взял пирожок. Съел молча.
Нина Павловна засобиралась через полчаса, встала, накинула пальто, завязала шарф у зеркала в прихожей. Долго искала перчатку – одна нашлась сразу, вторая где-то провалилась в подкладку. Вика нашла. Протянула.
– Спасибо, – сказала свекровь.
– Осторожно на ступеньках, – сказала Вика. – Там плитка мокрая после дождя.
Нина Павловна кивнула и вышла.
Артём стоял в прихожей и вопросительно смотрел на жену.
– Она приехала сама, извиниться. И мы поговорили, - сказала Вика.
Больше в этой истории не было ничего громкого. Никаких финальных монологов, никаких объятий со слезами на глазах. Жизнь вообще редко заканчивается красиво – она просто продолжается. Только чуть иначе.
Лекарства снова появлялись на тумбочке у Нины Павловны. Коммуналка оплачивалась. Но теперь раз в месяц свекровь звонила сама, не с просьбой, а просто: Вика, я вот смотрела диваны в каталоге, ты не глянешь? И Вика глядела. И они обсуждали. И это было нормально.
Не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые публикации!
Рекомендую почитать: