Не родись красивой 111
У Ольги потемнело в глазах. Она не успела ни удивиться, ни осознать до конца — только почувствовала, как эти слова ударили прямо в сердце, в самое тайное, что в ней было связано с Мироновыми.
Надзиратель уже кричал:
— А ну, пошла! Зараза! — орал он на всю камеру. — Сейчас доложу начальству, что ты не хочешь выходить, останешься тут! Сучка!
Слова били, как плеть. В камере стояла тишина, и в этой тишине слышались только Маринины стоны да тонкий писк ребёнка.
Ольга схватила свёрток с Петенькой. На другой руке у неё висел узел, тяжёлый, как якорь. Она сделала шаг — и в этот шаг вложила всё: обещание, страх, ответственность, которую на неё положили чужими руками.
— А ну, пошла! Двигай ногами! — закричали те двое, что стояли у двери.
Ольга вышла в коридор. Дверь с грохотом за ними закрылась.
Свет был тусклый, холодный. Свёрток в руках казался тяжелее, чем мог быть ребёнок: он был наполнен не только жизнью — он был наполнен криком Марины, молчаливой яростью Вали, всей камерной тьмой.
Петенька лежал тихо. Это пугало и успокаивало одновременно. Тихий ребёнок казался Ольге неестественным, как будто он слишком рано понял, что в этих местах кричать — бесполезно.
Она шла и слышала за спиной короткие команды, сухое шарканье сапог. Сопровождающий торопил, и Ольга ускорялась, хотя ей казалось, что ноги вот-вот перестанут слушаться. Перед глазами стояло Маринино лицо, и в ушах ещё звенело: “Он Миронов… сын Кондрата…”
Ольга старалась не повторять эти слова, но они повторялись сами — как удар сердца.
Она оказалась опять перед тем человеком, которого видела в первый раз. Кабинет был тот же: стол, окно с решёткой, бумажные кипы. В этом помещении решались судьбы.
Следователь внимательно посмотрел на неё — оценивающе и как-то равнодушно. Не с любопытством, не со злобой — с тем ледяным спокойствием, которое бывает у людей, привыкших к чужому страху.
— Потапова и Завиваев доставлены, — проговорил сопровождающий Ольгу, охранник.
Следователь кивнул.
— Так. Ребёнка положи пока на стул.
Он коротко мотнул головой к стене, где в ряд стояли три стула. Ольга подошла, аккуратно положила свёрток. Она развернула одеяло, чтобы мальчику было не жарко и чтобы он мог дышать свободно. Петенька шевельнулся, и снова затих.
— Ну и запах, — поморщился следователь.
Он уткнулся в бумаги и уже про себя, будто разговаривая не с ней, а с собственным раздражением, добавил:
— Надеюсь, что мальчишку сейчас заберут.
Ольга стояла и чувствовала, как эти слова режут её изнутри. Заберут у неё, заберут у Марины. И всё, что она обещала, окажется пустым звуком. Она хотела сказать хоть что-то, спросить, куда и кому, но язык не слушался: каждое слово могло обернуться бедой.
Следователь не смотрел на неё. Он перелистнул бумагу, нашёл нужное место и сказал уже громче, деловым тоном:
— А ты, товарищ, распишись вот здесь за справку. Писать-то, как я понимаю, умеешь.
Он поглядел на Ольгу — коротко, как проверяют, жив ли человек.
Ольга молча кивнула.
Он пододвинул бумагу. Рука дрожала. Она вывела подпись — аккуратно, старательно, как в школе.
Следователь поставил печать, сунул ей лист.
— Бери бумагу и ступай, — сказал он.
Ольга взяла бумагу и на секунду не двинулась с места. Её взгляд сам собой метнулся к стулу, где лежал Петенька. Ребёнок был один. Маленький свёрток на казённом стуле — как вещь, как посылка.
— Куда? — неожиданно вырвался у Ольги главный вопрос.
Слово сорвалось само, как стон. Она ещё держала в пальцах бумагу, будто это был пропуск в другую жизнь, и всё равно не понимала: куда идти, если за спиной тюрьма, впереди — пустота, а на стуле у стены лежит свёрток, который только что называли “мальцом Завиваевым”.
Следователь даже не поднял головы, только перелистнул листы.
— Свободна, но без права выезда.
Ольга не сразу уловила смысл. “Свободна” ударило в грудь жаром, а “без права” тут же остудило, как ведро ледяной воды.
— Как это? — спросила она и сама услышала в своём голосе детское, беспомощное неверие. — Как?
Следователь поднял глаза. Смотрел он спокойно, почти скучающе, как на человека, который слишком поздно понял правила.
— Очень просто, — ответил тот. — Ты теперь не осуждённая. Можешь жить, как хочешь, но уехать отсюда права не имеешь. И будешь ходить отмечаться.
Эти слова будто разом ударили обухом.
— А что я тут буду делать? — опять вырвалось у Ольги.
“Тут” — это чужой город, чужие улицы, чужие глаза. “Тут” — это без Николая, без дома, без имени.
Следователь пожал плечами, и в этом жесте было всё: безразличие, усталость, привычка.
— А мне почём знать? Я трудоустройством не занимаюсь.
Ольга стояла, как оглушённая. Ей хотелось схватиться за край стола, чтобы не упасть. Она понимала только одно: домой она не попадёт. Но ещё невыносимее было другое: стул у стены. Свёрток. Тишина. Ребёнок.
— Что, передумала? — спросил следователь.
Вопрос прозвучал сухо и опасно. Он отрезвил Ольгу мгновенно, как пощёчина. “Передумала” — значит назад. Значит камера.
— Нет-нет… — поспешно сказала она. И тут же, собравшись с последним остатком смелости, добавила: — Только скажите, пожалуйста… а куда сейчас Петеньку?
Следователь поднял на неё глаза так, будто впервые заметил в комнате не строчку в бумагах, а человека.
— Какого Петеньку?
Ольга кивнула на стул, на свёрток, и голос её дрогнул, хотя она отчаянно пыталась держаться ровно.
— Вот этого ребёнка.
Следователь посмотрел туда, как смотрят на лишний предмет, который нарушает порядок.
— А это, гражданочка, не твоё дело.
Ольга почувствовала, как в ней поднимается что-то дикое, неуправляемое. Не слёзы — ярость, страх, материнский инстинкт, хотя она не была матерью. Это была Марина, её крик, её рука на запястье, её шёпот: “сбереги”.
— А можно его с собой забрать? — спросила Оля.
Следователь даже не смягчился.
— С собой нельзя. И не задавай лишних вопросов. Ты разговорилась. Свободна.
Ольга стояла в недоумении. В голове лихорадочно неслись мысли: где она найдёт ребёнка потом? И как исполнит обещание, данное Марине.
— Свободна, я тебе сказал! — повторил следователь, и голос его стал резче. — Я не обязан…
Ольга не выдержала. Она шагнула вперёд, и бумага в её пальцах смялась.
— Отдайте мне мальчика! — сказала она, и голос её вдруг стал другим: не просьбой, а криком, сорванным изнутри. — Я вас очень прошу… отдайте мальчика!
Она сделала ещё шаг. Ей казалось, что если она дотянется до стула, если возьмёт свёрток — всё остальное уже не так страшно. Только бы не оставить его здесь, с чужими людьми.
— Охрана! — закричал следователь.
Дверь распахнулась, и на пороге сразу возник тот же человек, что сопровождал её.
— Уведите!
Ольга отступила. Её мгновенно обожгло: сейчас скажут “в камеру” — и всё.
— Нет, нет… я не хочу в камеру… я ухожу… — проговорила она быстро, почти задыхаясь. — Я ухожу.