Надежда Фёдоровна узнала о невестке раньше, чем та успела приехать — из фотографии на телефоне сына.
Дмитрий сунул ей под нос экран с таким видом, будто показывал грамоту за первое место: «Мам, познакомься, это Катя».
Надежда Фёдоровна надела очки, посмотрела и сразу всё поняла.
Городская. Насквозь.
Стрижка короткая, почти мальчишеская. Серьги — тонкие колечки, еле видные. Свитер какой-то мешком. И улыбка — открытая, не стеснённая, такая улыбка бывает у людей, которые никогда не знали, что значит встать в пять утра и идти в хлев в мороз.
— Красивая, — сказала Надежда Фёдоровна, возвращая телефон.
Это было не комплиментом. Это был диагноз.
Катя приехала в июне, когда огород уже стоял в полной силе и дел было невпроворот. Дмитрий вёз её на своей городской машине по просёлочной дороге, и Надежда Фёдоровна видела из окна, как невестка вышла и первым делом огляделась — с тем выражением лица, с каким горожане смотрят на деревню: со смесью умиления и лёгкого испуга, как в зоопарке.
— Здравствуйте, Надежда Фёдоровна, — сказала Катя и протянула руку.
Рукопожатие. Надежда Фёдоровна пожала. Рука была мягкая, тёплая, без единой мозоли.
— Проходи, — сказала она. — Обедать будем.
Первые два дня прошли в шатком перемирии. Катя помогала накрывать на стол, мыла посуду, не ленилась — это Надежда Фёдоровна отметила про себя, не показав вида. Но ходила по дому как по музею: всё разглядывала, всё трогала кончиками пальцев — рушники, самовар, глиняные горшки на полке.
— Это ручная работа? — спросила она про крынку.
— Моя мать делала, — коротко ответила Надежда Фёдоровна.
— Красиво, — сказала Катя с искренним восхищением.
Надежда Фёдоровна промолчала. Восхищение она не засчитывала за достоинство. Восхищаться умеют все. А ты попробуй замеси глину, поставь на круг, не дай трещину при обжиге.
На третий день Катя попросила разрешения переставить стулья в горнице.
— Здесь будет лучше под свет, — объяснила она, — и пространство раскроется.
Надежда Фёдоровна смотрела на неё секунду, потом ровным голосом сказала:
— Эти стулья стоят так тридцать лет. Пространство не жаловалось.
Катя смутилась, убрала руки. Стулья остались на месте.
Но именно с этого момента что-то сдвинулось. Надежда Фёдоровна поняла: невестка не злая, не нахальная — она просто живёт в другой системе координат, где можно переставлять чужие стулья ради красоты и считать это помощью. И вот эта чужая система координат раздражала сильнее всякой грубости.
Взрыв случился на четвёртый день.
Катя решила помочь с грядками. Дмитрий ей разрешил — впрочем, с видом человека, который разрешает то, что разрешать не вправе. Надежда Фёдоровна вышла во двор и обнаружила, что невестка натянула между колышками верёвки вдоль морковных рядов — «чтобы удобнее полоть, ровно».
— Ты что наделала? — спросила Надежда Фёдоровна тихо, и в этой тишине было больше грозы, чем в любом крике.
— Я просто хотела помочь, — Катя обернулась, держа в руках моток бечёвки. — Чтобы ровнее выходило.
— У меня пятьдесят лет ровно выходит. Без верёвок. — Надежда Фёдоровна наклонилась и одним движением вытащила колышек. — Ты корни потревожила. Морковь это не любит. Иди в дом.
— Но я просто—
— В дом, сказала.
Катя пошла. У неё были прямые плечи и поднятая голова, но Надежда Фёдоровна видела, как подрагивает её шаг. Дмитрий выскочил следом, зашептал матери что-то примирительное. Надежда Фёдоровна слушала его вполуха, выдёргивая колышки и думая о том, что сын её — добрый, мягкий, — и именно поэтому пропадёт с этой городской, которая переставляет стулья и натягивает верёвки там, где их никто не просил.
Вечером она пекла пироги с капустой. Тесто слушалось рук привычно, почти само. Из комнаты доносился негромкий разговор сына с женой — мирный, но Надежда Фёдоровна слышала в нём напряжение, как слышат натянутую струну ещё до того, как она лопнет.
Она испекла пироги. Поставила на стол. Позвала всех.
Катя вышла с перевязанным пальцем — оказывается, резала хлеб и порезалась. Надежда Фёдоровна посмотрела на бинт и ничего не сказала. Но внутри что-то неприятно кольнуло — не жалость, нет. Что-то другое, чему она не стала давать названия.
За столом было тихо. Муж её, Степан, крякал, нахваливал пироги. Дмитрий ел торопливо, поглядывая то на мать, то на жену. Катя взяла пирог, откусила. Не поморщилась. Похвалила — негромко, без восторга, просто сказала: «Вкусно». И это почему-то задело Надежду Фёдоровну больше, чем если бы невестка рассыпалась в комплиментах.
Ночью она долго лежала без сна, слушая, как скрипит половица в комнате сына. И думала — не о невестке, нет. О себе. О том, что, может быть, она видит в этой Кате не то, что есть, а то, чего боится.
Утро пришло с туманом.
Надежда Фёдоровна встала в половине пятого — как всегда, без будильника, по какому-то внутреннему механизму, выкованному десятилетиями. Накинула телогрейку, вышла во двор. Трава была мокрая, холодная, и роса оседала на рукавах, пока она шла к сараю.
Корова Зорька встретила её коротким, деловым мычанием — без обид, без претензий. Надежда Фёдоровна опустилась на низкий табурет, прислонилась лбом к тёплому боку животного и на минуту просто закрыла глаза.
Здесь было хорошо. Здесь всё было понятно.
Она не слышала, как скрипнула дверь сарая.
— Можно?
Надежда Фёдоровна не обернулась. По голосу и так ясно.
— Не простудилась бы, — сказала она вместо ответа. — В чём пришла-то?
Катя стояла в дверях в городских кроссовках и тонкой куртке, явно накинутой второпях прямо на пижаму. Волосы не причёсаны. Лицо без следа сна — бледное, с залёгшими тенями под глазами.
— Не спится, — сказала она.
— Вижу.
Помолчали. Надежда Фёдоровна доила, Зорька стояла смирно. Струи молока звонко ударяли в дно ведра, потом звук становился глуше, мягче, по мере того как ведро наполнялось.
Катя не уходила. Она опустилась на перевёрнутый ящик у стены и сидела, обхватив колени руками, глядя на эти руки. На забинтованный палец.
— Надежда Фёдоровна, — сказала она наконец. — Я хочу вас спросить кое-что. Только честно.
— Ну.
— Я вам не нравлюсь. Не потому что я плохая, а потому что я — не та. Не такая, какую вы ждали для Димы. Я правильно понимаю?
Руки Надежды Фёдоровны не остановились. Молоко шло ровно.
— Ты умная, — сказала она. — Это хорошо.
— Это не ответ.
— Это честный ответ, — возразила Надежда Фёдоровна. — Ты хочешь, чтоб я тебе сказала — да, не та? Или нет, всё хорошо? Ни то ни другое не будет правдой до конца.
Она сняла ведро, накрыла тряпицей. Повернулась к невестке и впервые с момента её приезда посмотрела на неё — не оценивающе, не настороженно, а просто. Как смотрят на человека.
Катя выдержала взгляд. Не отвела глаза. И это — тоже Надежда Фёдоровна отметила.
— Я ждала другого, — сказала она. — Это правда. Я думала — придёт кто-то, кто будет знать, как здесь всё устроено. Кто не будет смотреть на мой дом как на музей. — Она помолчала. — Но это моё. Моя беда, не твоя.
Катя молчала. Слушала — по-настоящему, не готовя ответ.
— Ты Диму любишь? — спросила Надежда Фёдоровна прямо.
— Да.
— Не по-городски, не для красоты?
— Не знаю, как это разделить, — тихо сказала Катя. — Я люблю так, как умею.
Надежда Фёдоровна хмыкнула. Взяла ведро и пошла к выходу. На пороге остановилась.
— Иди в дом. Я научу тебя творог делать. Из этого молока. Только переоденься сначала, в этом нельзя — замёрзнешь.
Она не стала ждать ответа и пошла к дому, не оглядываясь. Но слышала, как за спиной заскрипел ящик — Катя встала.
На кухне было тесно и тепло. Надежда Фёдоровна показывала молча, больше руками, чем словами: как нагреть молоко до нужной температуры — не кипятить, упаси бог, — как добавить закваску, как откинуть на марлю, как завязать узел, чтобы сыворотка стекала правильно.
Катя слушала внимательно, делала всё медленно, переспрашивала — без кокетства, по делу. Руки у неё были неловкие, но она не торопилась и не раздражалась на собственную неловкость.
— Вот так, — сказала Надежда Фёдоровна, поправив её ладони на узле. — Держи крепче. Он должен сам держаться, без тебя.
— Как много чего в жизни, — негромко сказала Катя.
Надежда Фёдоровна посмотрела на неё. Усмехнулась — чуть, одним углом рта.
— Философ.
— Немного.
Проснулся Степан, затем Дмитрий. Оба вошли на кухню с одинаково удивлёнными лицами — мать и жена стояли рядом над кастрюлей и о чём-то тихо разговаривали. Дмитрий открыл было рот, но Степан придержал его за плечо и мотнул головой: не мешай.
За завтраком Надежда Фёдоровна поставила на стол творог — тот самый, ещё тёплый, с сывороткой — и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Катины руки делали.
Дмитрий посмотрел на жену. Катя смотрела в тарелку, но уши у неё порозовели.
Это не было примирением. Не было объятиями со слезами и словами «прости, я была неправа». Надежда Фёдоровна не умела так, да и незачем. Между ними по-прежнему стояла стена из разных жизней, разных привычек, разных представлений о том, что значит «правильно». Но в этой стене появилась щель — и в неё задувал сквознячок понимания, пусть холодный, пусть совсем тонкий.
Когда через три недели Катя уезжала, Надежда Фёдоровна собрала сумку. Банка солёных огурцов, варенье из крыжовника, творог в контейнере, завёрнутый в полотенце. И сверху — сложенный тетрадный листок.
— Что это? — спросила Катя.
— Рецепт пирогов. Записала. Ты же всё равно по-другому запоминаешь — не руками, а глазами.
Катя держала листок и молчала дольше, чем нужно для простого «спасибо».
— Приеду осенью, — сказала она наконец. — Если можно.
— Картошку копать будем, — ответила Надежда Фёдоровна. — Руки нужны.
Машина уехала. Степан обнял жену за плечи, и они постояли немного, глядя на пыльное облако над дорогой.
— Ничего девка, — сказал он.
— Ничего, — согласилась Надежда Фёдоровна.
Больше они ничего не сказали. Но этого было достаточно.
Вопросы для размышления:
- Надежда Фёдоровна признаётся: «Я ждала другого — но это моя беда, не твоя». Как часто мы перекладываем на других людей вину за то, что они не совпали с нашим внутренним образом? И можно ли вообще полюбить человека, а не свои ожидания о нём?
- Примирение в рассказе произошло без единого извинения — только через совместное действие, через творог и рецепт на тетрадном листке. Значит ли это, что слова в таких конфликтах — лишнее? Или есть что-то, что без слов всё-таки не залечивается?
Советую к прочтению: