Маша упала в три года и не заплакала.
Мать рассказывала эту историю на каждом семейном застолье, с гордостью, как медаль на лацкане пальто.
— Слетела с качели, колено в кровь, встала, отряхнулась и пошла дальше. Я даже не успела подбежать. Вот какая у нас Маша.
За столом смеялись, кивали, передавали тарелки. Маша сидела и улыбалась, потому что знала — это её роль.
Катя в три года плакала от громкого смеха соседского пса. И мама бежала к ней через весь двор, подхватывала, прижимала к себе, дышала в макушку.
Маша смотрела с качели и ждала, когда мама обернётся.
Мама не оборачивалась.
Им было двадцать шесть и двадцать четыре, когда отец получил инфаркт. Маша узнала об этом в десять вечера — она ехала с работы, в метро, стоя, с тяжёлой сумкой через плечо. Позвонила мама, голос сухой и быстрый:
— Папе плохо, мы в скорой. Ты можешь приехать сразу в больницу? Ты же ближе, Катя на другом конце города, я не хочу её тревожить.
— Приеду, — сказала Маша.
Она стояла у реанимации четыре часа. Мама, приехав, плакала. Маша держала её за руку и гладила по спине, как держат детей, которым страшно.
— Что бы я без тебя делала, — говорила мама. — Ты у меня кремень. Каменная.
Маша кивала.
Катю вызвали утром, когда отец стабилизировался. Мама встретила её в коридоре, расплакалась заново, и они долго стояли в объятиях, раскачиваясь.
Маша принесла кофе из автомата. Всем троим.
Потом она вышла на улицу и стояла на крыльце больницы двадцать минут, глядя на серое февральское небо. Руки чуть тряслись. Это было первый раз за четыре часа, когда никто на неё не смотрел.
Квартиру родители разделили не завещанием, а разговором, который произошёл за чаем, когда отец вернулся из больницы.
— Маша, ты понимаешь, что Катеньке нужна поддержка, — сказала мама, помешивая сахар. — Она такая ранимая, ей тяжело одной. Мы думаем, если что… ей будет важно иметь крышу над головой. Ты же сама неплохо зарабатываешь. Ты справишься.
Маша посмотрела на кружку. Внутри что-то сжалось — привычно, как старый шрам, который уже не болит остро, но помнит.
— Конечно, — сказала она.
— Вот и умница. Ты у нас всегда такая рассудительная.
Рассудительная. Маша собирала это слово по буквам, как камни в рюкзак, который приходилось тащить.
Рассудительная. Надёжная. Справится.
В тот вечер она долго мыла посуду, хотя посудомойка стояла рядом. Просто нужно было что-то делать руками.
Катя позвонила в воскресенье утром, когда Маша ещё не выпила кофе.
— Маш, ты можешь приехать? Мне плохо. Ну, морально. Антон опять скандалил, я всю ночь не спала.
Маша посмотрела в окно. За окном шёл дождь, и она собиралась никуда не идти.
— Когда?
— Ну, сейчас? Мама не берёт трубку, наверное, спит ещё.
Маша приехала. Катя лежала на диване, укутанная пледом, с опухшими глазами и стаканом чая. Маша сидела рядом и слушала про Антона, про его тон, про то, что он «совсем не слышит», и думала о том, что у неё тоже есть Антон — нет, не Антон, а Лёша, — и у неё с Лёшей тоже был разговор вчера, и тоже тяжёлый, но об этом она не рассказывала. Некому.
Потому что рядом с Машей не садились на диван и не заворачивались в плед.
Маша была та, кто держит стакан.
Маше исполнилось тридцать два в четверг.
Она сама купила себе торт — шоколадный, с вишней, тот самый, который любила с детства. Поставила на стол, зажгла одну свечку, потому что тридцать две было лень искать, и загадала желание.
Потом задула и подумала: интересно, что бы загадала Катя.
Катя позвонила в восемь вечера, когда торт был наполовину съеден.
— Машка, поздравляю! Ой, я совсем закрутилась, ты не представляешь, у меня сегодня такой день. Антон опять, и ещё на работе, и мама просила отвезти её к врачу, я с ног сбилась. Как ты?
— Хорошо, — сказала Маша.
— Ну и отлично! Ты у нас кремень, тебя не сломать. Слушай, я в эти выходные не смогу, мы хотели же встретиться? Перенесём?
— Перенесём, — сказала Маша.
Мама позвонила в девять. Голос был тёплым, праздничным.
— Машенька, с днём рождения! Как ты?
— Хорошо, мам.
— Молодец. Ты не болеешь? Смотри, оденься потеплее, сейчас такая сырость. А у Катеньки давление опять, я так переживаю. Ей бы к кардиологу, но она не хочет идти одна, может, ты съездишь с ней?
Маша смотрела на недоеденный торт.
— Съезжу, — сказала она.
— Вот умница. Что бы мы без тебя делали.
Она положила трубку, встала, убрала торт в холодильник. Вымыла тарелку. Потом долго стояла у окна и смотрела, как внизу кто-то паркует машину, снова и снова, никак не попадая в промежуток.
Внутри было тихо. Не хорошо и не плохо — просто тихо, как в комнате, из которой вынесли мебель.
Психолога Маша нашла случайно — подруга скинула ссылку с пометкой «просто посмотри». Маша смотрела три недели, потом записалась.
На первом сеансе она сидела прямо, говорила чётко, сухо, по делу. Рассказывала про маму, про Катю, про отца в больнице, про торт в холодильнике.
Психолог слушал, не перебивал. Потом сказал:
— Маша, вы рассказываете всё это как отчёт. Без интонации. Как будто это не про вас.
— А как надо?
— Как больно. Как обидно. Как одиноко.
Маша открыла рот и закрыла. Потом снова открыла.
— Я не умею, — сказала она наконец. Тихо, почти удивлённо.
— Я знаю, — ответил психолог. — Вас этому не учили. Вас учили держаться.
В ноябре Маша позвонила маме сама. Не по делу, не чтобы узнать про Катю, не чтобы отвезти кого-то к врачу.
Просто позвонила.
— Мам, — сказала она. — Я хочу сказать тебе кое-что. Я давно хотела.
— Что случилось? — мама насторожилась сразу, привычно. — Ты заболела?
— Нет. Я устала.
Пауза.
— От работы?
— От всего. От того, что я всегда справляюсь. От того, что ты никогда не спрашиваешь, как я на самом деле. Не потому что не любишь — я знаю, что любишь. Но ты привыкла, что я не нуждаюсь. А я нуждаюсь, мам. Просто молчу.
Мама долго не отвечала. Маша слышала её дыхание и думала — сейчас она скажет что-то про Катю. Или переключит тему. Или скажет «ну ты же сильная».
— Маша, — сказала мама наконец, и голос у неё был странный, будто она только что что-то уронила и смотрит на осколки. — Ты помнишь, как ты упала с качели в три года?
— Помню. Ты рассказывала.
— Я не договаривала. Ты встала, отряхнулась, пошла. А я смотрела тебе в спину и думала: вот оно. Вот мой человек. Надёжный. Я выдохнула. И с тех пор — выдыхала. Всегда. Ты не просила, я не предлагала. Мы обе сделали вид, что так и надо.
— Так и надо было, — тихо сказала Маша. — Я думала.
— Нет, — мама произнесла это слово твёрдо, почти резко. — Не надо. Я просто устала бояться. За Катю боялась всегда, за тебя — нет. А это нечестно. Ты тоже моя, и тебе тоже могло быть больно, а я — выдыхала.
Маша сидела у окна, держа телефон двумя руками, как что-то хрупкое.
— Ты можешь приехать? — спросила мама. — Не по делу. Просто так. Я сварю твой любимый суп с фрикадельками, тот самый.
— Могу, — сказала Маша.
И неожиданно для себя добавила:
— Мам, мне в четверг было тридцать два. Я сама купила торт. Шоколадный, с вишней. И съела половину одна.
Мама молчала секунду.
— Приедь в субботу. Я испеку.
Они с Катей сидели на маминой кухне в декабре, пили чай. Катя красила ногти прямо за столом, Маша читала книгу. Мама гремела кастрюлями.
— Слушай, — вдруг сказала Катя, не отрываясь от пузырька с лаком. — Ты обижалась на меня?
— Когда?
— Ну, всегда. Что мне больше доставалось. Внимания, помощи.
Маша закрыла книгу.
— Обижалась.
Катя подняла глаза — без защиты, просто так.
— Я знаю, что это несправедливо. Но ты знаешь, каково это — когда тебя считают беспомощной? Когда мама до сих пор звонит и спрашивает, взяла ли я зонтик? Мне двадцать восемь. Я не умею принимать решения, потому что за меня всегда принимали. Ты свободная. А я — как в вате.
Маша смотрела на сестру. Перед ней сидела женщина, которой тоже было больно — иначе, по-другому, но больно.
— Дурацкая система, — сказала Маша.
— Дурацкая, — согласилась Катя. — Но мы в ней выросли. Что теперь делать.
— Не знаю. Наверное, разбираться. Обеим.
Катя кивнула и вернулась к ногтям.
— Маш, а почему ты в день рождения одна торт ела? Почему не позвала?
Маша помолчала.
— Не привыкла звать.
— Привыкай, — сказала Катя просто. — Я приду. Ты же ко мне приезжаешь.
За окном падал снег. Мама позвала к столу. На плите стоял суп с фрикадельками — тот самый.
Маша взяла тарелку и подумала: может, это и есть начало. Не громкий разговор, не слёзы, не примирение из книги. Просто — тарелка супа, которую сварили для тебя. Просто так. Не потому что ты справляешься. А потому что ты есть.
Вечером, возвращаясь домой, Маша остановилась у той самой детской площадки — она до сих пор стояла во дворе, только качели поменяли. Постояла минуту.
Потом достала телефон и написала Лёше: «Мне было одиноко в последнее время. Хочу поговорить».
Отправила. Убрала телефон. И пошла домой — не быстро, не по делу, просто так.
Телефон завибрировал почти сразу.
«Еду».
Вопросы для размышления:
- Маша всю жизнь не просила — потому что не умела, или потому что боялась услышать отказ и окончательно убедиться, что она действительно никому не нужна как слабая? Есть ли разница — и важна ли она?
- Если «сильный ребёнок» и «слабый ребёнок» — оба жертвы одной системы, то кто несёт за неё ответственность? Мама, которая не со зла? Или всё равно мама?
Советую к прочтению: