Утро пятого дня метели началось с крика.
Я подскочила на топчане, не понимая спросонья, где я и что происходит. Крик повторился — тонкий, детский, но не испуганный, а скорее удивлённый.
— Мама! Мама, смотри!
Я накинула платок и побежала в спальню. Лена уже сидела на кровати, прижимая к себе Максима, и смотрела в окно. Мальчик тыкал пальцем в стекло и восхищённо ахал.
— Баба! Баба, иди смотри!
Я подошла к окну и ахнула сама.
Мир за окном изменился до неузнаваемости. Метель кончилась. Впервые за пять дней ветер стих, тучи разошлись, и яркое зимнее солнце заливало всё вокруг ослепительным светом. Снег искрился миллионами бриллиантов, деревья стояли в белых шубах, сугробы переливались всеми оттенками голубого и розового.
— Красота-то какая! — выдохнула я.
— Как в сказке, — прошептала Лена.
— Баба, снег! — Максим рвался к двери. — Пойдём снег!
— Рано, маленький, — остановила я. — Сначала одеться надо, позавтракать. А потом пойдём.
Мальчик надул губы, но спорить не стал. Лена одела его, я пошла топить печку.
На кухне уже сидел Саша — бритый, причёсанный, в чистой рубашке. Он смотрел в окно и улыбался.
— Доброе утро, Вера, — сказал он. — Красота-то какая!
— Все сегодня про красоту говорят, — усмехнулась я, разжигая лучину. — Прямо стихи слагают.
— А что? — он подошёл к окну. — Пять дней ада — и такое чудо. Это как награда.
— За что?
— За то, что выжили, — просто ответил он. — За то, что не сдались.
Я посмотрела на него. При дневном свете он выглядел иначе — моложе, свежее, хотя морщинки вокруг глаз никуда не делись. Но глаза... глаза были живые, тёплые, с искоркой.
— Саша, — сказала я, — а вы сегодня завтракать будете или так и будете у окна стоять?
— Буду, — улыбнулся он. — Я вообще теперь много чего буду. С вами.
За завтраком мы строили планы. Вернее, строили их Саша с Леной, а я слушала и кивала.
— Первым делом надо дорогу расчистить, — говорил Саша, намазывая масло на хлеб. — У меня в машине лопата есть, совковая. И у Веры, наверное, найдётся.
— Найдётся, — кивнула я. — Две даже.
— Значит, так, — продолжал он. — Мы с Леной идём к машине, откапываем, пробуем завести. Если получится — едем в Заречье, звоним. Надо ментам сообщить про Славку, надо с дочкой связаться, надо...
— Саша, — перебила я. — А может, не спешить?
Он посмотрел на меня удивлённо.
— В каком смысле?
— В прямом, — я отставила кружку. — Пять дней метели — и сразу бежать? Дайте себе хотя бы день передохнуть. Людям дайте.
Лена согласно закивала.
— Вера права. Максим ещё слабый, я сама еле на ногах стою. Давайте сегодня просто... поживём?
Саша посмотрел на нас, потом на Максима, который сосредоточенно ковырял ложкой в каше, размазывая её по тарелке.
— Ладно, — сдался он. — Сегодня отдыхаем. Но завтра — за работу.
— Договорились, — улыбнулась я.
После завтрака я решила показать Лене хозяйство. Оделась, позвала её с собой.
— Идём, дочка, покажу, чем богаты. Максима с Сашей оставим.
Максим как раз прилип к Саше, требуя, чтобы тот показал ему что-то интересное. Саша достал из кармана монетку и показывал фокусы — прятал в кулаке, перекатывал по пальцам, заставлял исчезать. Мальчик визжал от восторга.
— Справитесь? — спросила я.
— Легко, — отмахнулся Саша. — Идите, девчонки.
Мы вышли во двор. Солнце слепило глаза, снег скрипел под ногами. Лена щурилась, как котёнок, и улыбалась.
— Как хорошо-то, — сказала она. — Воздух какой! В городе такого нет.
— Привыкнешь — не надышишься, — усмехнулась я. — Пошли в сарай.
Сарай встретил нас тёплым запахом сена и навоза. Куры закудахтали, забегали по насесту.
— Это куры, — показала я. — Пять штук. Несутся хорошо, зимой чуть хуже, но яйца всё равно есть. А это Зойка, коза.
Зойка стояла в своём загоне и смотрела на нас с подозрением. Лена протянула руку, но коза отшатнулась.
— Боится, — сказала я. — Чужих не любит. Но если хлебцем угостить — подойдёт.
Я достала из кармана кусочек, протянула козе. Та понюхала, взяла, захрустела.
— А доить её надо каждый день? — спросила Лена.
— Каждый, — кивнула я. — Утром и вечером. Молоко даёт хорошее, жирное. Максиму полезно.
— А научите меня? — попросила Лена. — Я буду помогать.
— Научу, — пообещала я. — Заодно и по хозяйству всё покажу. Ты, главное, не бойся. Живность она добро чувствует.
Мы вышли из сарая, прошли в огород. Снегу по пояс, грядок не видно.
— Летом здесь всё растёт, — рассказывала я. — Картошка, морковка, свёкла, лук, чеснок. Парник есть, огурцы с помидорами сажаю. Яблони вон там, четыре штуки, вишня две, смородина, крыжовник.
— Хозяйство большое, — удивилась Лена. — И вы одна всё тянете?
— Тяну, — вздохнула я. — Тяжело, конечно, но привыкла. Деваться-то некуда.
— Теперь не одна, — тихо сказала Лена.
Я посмотрела на неё. Она стояла, закутанная в мой старый тулуп, раскрасневшаяся на морозе, и улыбалась. Молодая, красивая, с огоньком в глазах.
— Не одна, — согласилась я. — Пошли в дом, замёрзнешь.
В доме нас ждала идиллическая картина: Саша сидел на полу, а Максим верхом на нём, изображая наездника.
— Но-о-о, лошадка! — кричал мальчик, дёргая Сашу за волосы.
— И-го-го! — отвечал Саша, тряся головой. — Куда скачем, барин?
— В лес! За грибами!
— Зимой грибов нет, — заметила Лена, снимая тулуп.
— А мы волшебные! — нашёлся Максим. — Которые зимой растут!
Мы рассмеялись. Саша подхватил мальчика на руки, подкинул к потолку. Максим взвизгнул от восторга.
— Всё, хватит, — сказала я. — Давайте обедать. Максимка, мой руки.
— А дядя Саша тоже будет мыть?
— Будет, будет. Все будут.
Мы расселись за столом. Я поставила чугунок с картошкой, достала солёные огурцы, квашеную капусту, сало с прожилками. Лена ахнула:
— Вера, это вы сами?
— Сама, — кивнула я. — Осенью заготавливаю. А что делать? Магазина нет, надо чем-то питаться.
— Вкусно как! — Максим уплетал картошку за обе щёки. — Баба, ты волшебница?
— Волшебница, — подтвердил Саша. — Самая настоящая.
Я смутилась, отвернулась к печке, делая вид, что занята. Но внутри разливалось тепло — от этих слов, от этой компании, от того, что дом снова стал домом.
После обеда Саша засобирался.
— Пойду машину проверю, — сказал он. — Надо же знать, в каком она состоянии.
— Я с тобой, — вызвалась Лена. — Помогу.
— А Максим?
— Максим с бабой Верой посидит, — она посмотрела на меня. — Можно?
— Конечно, — кивнула я. — Идите. Мы тут сами справимся.
Они ушли. Максим сначала смотрел в окно, вздыхал, но потом подошёл ко мне.
— Баба, а что делать будем?
— А что ты хочешь делать? — спросила я.
— Не знаю, — он задумался. — А сказку расскажешь?
— Расскажу, — я усадила его на колени. — Какую?
— Про зайца, — попросил он. — Который от волка бегал.
И я начала рассказывать. Старую, бабушкину сказку, которую сама в детстве слушала. Про трусливого зайца, который боялся всех, а потом нашёл друзей и перестал бояться. Максим слушал, открыв рот, затаив дыхание.
— А волк их съел? — спросил он, когда я дошла до самого страшного места.
— Нет, глупый, — улыбнулась я. — Друзья волка прогнали. Вместе-то оно легче.
— Вместе легче, — повторил Максим. — Как мы сейчас.
Я прижала его к себе. Маленький, тёплый, пахнущий молоком и снегом. Мой ли? Не мой. Но сердце уже считало его своим.
Саша с Леной вернулись через час. Оба раскрасневшиеся, весёлые.
— Машина живая! — объявил Саша с порога. — Аккумулятор сняли, в дом занесли, отогрели. Завтра поставим — заведётся.
— А дорога? — спросила я.
— Дорогу будем чистить, — ответил он. — Лопатами. Метров сто до трассы, там, может, уже трактор прошёл.
— А если не прошёл?
— Значит, будем ждать, — философски заметила Лена. — Нам спешить некуда.
Она сняла тулуп, подошла к Максиму, поцеловала в макушку.
— Скучал?
— Не, — мотнул головой мальчик. — Баба сказку рассказывала. Про зайца.
— Про зайца? — Лена посмотрела на меня с благодарностью. — Спасибо, Вера.
— Пустяки, — отмахнулась я. — Делов-то.
Вечером мы опять сидели у печки. Максим уснул, утомлённый впечатлениями дня. Лена пристроилась рядом с вязанием — нашла у меня старые нитки и крючок, пыталась связать носки.
— Учишься? — спросил Саша.
— Пытаюсь, — вздохнула она. — Бабушка в детдоме учила, да я плохо запомнила. А сейчас пригодилось бы.
— Научишься, — сказала я. — Я помогу. Я всё умею: и вязать, и шить, и вышивать. Дедова наука.
— Вера, — Лена отложила вязание. — А расскажите про деда? Вы говорили, он знахарем был.
Я задумалась. Про деда я не любила рассказывать — слишком больно. Но сейчас, глядя в эти молодые глаза, полные интереса, решилась.
— Дед мой, Степан Иванович, — начала я. — Царствие ему небесное. Он из староверов был, из тех, что в лесах жили, от мира прятались. Потом, при советской власти, в деревню вышли, но веру свою сохранили. И знания.
— Какие знания? — спросил Саша.
— Травы, — ответила я. — Он травы знал все, какие в наших краях растут. И от чего какая помогает. К нему со всей области ездили — и с зубами, и с животами, и с нервами. Даже из города приезжали, хоть и боялись — знахарь всё-таки, не врач.
— И лечил?
— Лечил, — кивнула я. — Бесплатно. Не брал никогда. Говорил: "Бог дал — людям отдай". Только гостинцы брал — кто хлеба принесёт, кто молока, кто денег предложит — не брал.
— А вас научил?
— Многому научил, — я вздохнула. — Но не всему. Говорил: "Вера, ты баба, тебе рожать да детей растить. А знахарство — оно душу выматывает. Чужую боль пропускать через себя — тяжкий крест". Я и не настаивала. А теперь жалею.
— Почему?
— Потому что людей жалко, — просто ответила я. — Которые болеют и помочь некому. Вон, в деревне одни старики. Участковый раз в месяц приезжает, и то не всегда. А я хоть чем-то могу помочь — травку дать, мазь сделать.
— Вы и нам помогли, — тихо сказала Лена. — Саше рану залечили. Меня с Максимом отогрели. Это тоже лечение.
— Это другое, — отмахнулась я. — Это по-человечески.
— А по-человечески — это и есть самое главное, — заметил Саша. — Таблетки таблетками, а доброта — это другое. Это не в аптеке купишь.
Я посмотрела на него. В полутьме его глаза блестели, и мне показалось, что я вижу в них что-то очень важное. То, что я искала всю жизнь.
Ночью я опять проснулась от плача. Максим кричал во сне — тонко, надрывно, с всхлипами.
— Папа не бей! Не бей папу!
Я вскочила, побежала в спальню. Лена уже сидела с ним, баюкала, но мальчик не просыпался, бился в истерике.
— Дай я, — сказала я, забирая ребёнка.
Прижала к себе, покачала. Запела тихонько старую колыбельную, которую мне мама пела:
— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...
Придёт серенький волчок, схватит Машу за бочок...
Максим всхлипнул, затих. Открыл глаза, посмотрел на меня мутным взглядом.
— Баба? — прошептал он.
— Я, родной, я. Спи, малыш. Я рядом.
Он закрыл глаза и уснул. Я ещё покачала его, потом осторожно положила на кровать, укрыла одеялом.
Лена смотрела на меня со слезами на глазах.
— Вера, — шепнула она. — Вы как ангел. Честное слово.
— Глупая, — я погладила её по голове. — Спи давай. Утро вечера мудренее.
Я вернулась на кухню. Саша не спал — сидел на топчане, смотрел на меня.
— Опять? — спросил он.
— Опять, — кивнула я. — Кошмары.
— Бедный пацан, — вздохнул он. — Столько пережить в таком возрасте.
— Ничего, — сказала я. — Всё забудется. Если любовью залечить.
— Ты умеешь, Вера, — тихо сказал Саша. — Лечить любовью.
Я посмотрела на него. В темноте его лица было не видно, только голос — тёплый, мягкий, родной уже.
— Иди спать, Саша, — сказала я. — Завтра трудный день.
— Иди ты, — ответил он. — Я посижу, подумаю.
Я легла, закрыла глаза. И под вой ветра, который снова начинался за окном, уснула. Спокойно, без снов.
Утро шестого дня встретило нас новой метелью.
Я выглянула в окно и ахнула. Вчерашняя красота исчезла под слоем нового снега, ветер выл, бросая пригоршни снега в стёкла, видимости не было никакой.
— Ну вот, — сказал Саша, подходя сзади. — Опять.
— Опять, — вздохнула я. — Похоже, надолго.
Лена вышла из спальни, сонная, с Максимом на руках.
— Что случилось? — спросила она, увидев наши лица.
— Метель, — ответила я. — Снова.
Она подошла к окну, посмотрела.
— Господи, — выдохнула она. — И когда это кончится?
— Когда-нибудь кончится, — философски заметил Саша. — Всё когда-нибудь кончается.
Максим, проснувшись окончательно, потребовал есть. Я засуетилась у печки, Лена помогала накрывать на стол. Саша пошёл во двор — проверить, как там Зойка с курами.
— Вера, — тихо спросила Лена, когда мы остались одни. — А вы верите, что всё будет хорошо?
— Верю, — твёрдо сказала я. — Обязательно верю.
— А почему?
— Потому что без веры нельзя, — ответила я. — Я, знаешь, сколько раз думала — всё, конец. После Колиной смерти думала — не выживу. После родителей — тоже. А выжила. И вас встретила. И Сашу. Значит, надо было.
Лена задумалась.
— А я вот перестала верить, — призналась она. — Когда Славка начал бить, я думала — за что мне это? Чем я хуже других? А потом поняла: не в вере дело. Дело в том, что выхода нет.
— Выход есть всегда, — возразила я. — Просто его не видно сразу. А потом — раз! — и появляется.
— Как вы, — улыбнулась Лена. — Вы мой выход.
— И ты мой, — я обняла её. — Теперь мы друг у друга есть.
Весь день мы просидели в доме. Метель мела не переставая, ветер выл так, что стены дрожали. Но внутри было тепло и уютно.
Саша нашёл на чердаке старые дедовы книги — про травы, про лечение, про жизнь. Сидел, читал, удивлялся.
— Вера, тут такое написано! — восклицал он. — Твой дед гений был. Смотри, вот рецепт мази от ожогов. А вот — от ревматизма. А это — вообще от всего.
— Деду повезло, — вздыхала я. — Ему знания по наследству передались. А мне — только малая часть.
— Научить можешь? — спросила Лена. — Я бы хотела.
— И я, — поддержал Саша.
— Хотите — научу, — улыбнулась я. — Всё равно делать нечего.
И начался урок. Я рассказывала про травы, которые летом собирала, про то, как сушить, как хранить, как заваривать. Показывала пучки, висящие под потолком, объясняла, какая от чего.
Максим крутился рядом, мешал, задавал вопросы.
— А это что? А это зачем? А это вкусно?
— Это полынь, — объясняла я. — Горькая, невкусная. Но если живот болит — помогает.
— А у меня живот не болит, — заявил Максим.
— Ну и хорошо, — засмеялась я. — Значит, полынь тебе не нужна.
— А что нужно?
— Тебе нужно молоко, каша и мамина любовь, — ответила я, подхватывая его на руки.
Максим обнял меня за шею и вдруг поцеловал в щёку — мокрым, детским поцелуем.
— Баба хорошая, — сказал он.
У меня защипало в глазах.
— И ты хороший, — ответила я. — Самый лучший.
Вечером, уложив Максима, мы втроём сидели у печки. Лена вязала — уже получалось лучше, Саша читал дедову книгу, я просто смотрела на огонь.
— Вера, — вдруг сказала Лена. — А можно я спрошу?
— Спрашивай.
— Вы Сашу любите?
Я поперхнулась чаем. Саша замер, не поднимая головы от книги.
— Лена... — начала я.
— Нет, вы не сердитесь, — заторопилась она. — Я просто вижу, как вы друг на друга смотрите. И мне интересно.
Я молчала. Что ответить? Правду? Но какую правду? Я сама не знала.
— Лена, — подал голос Саша. — Не надо об этом.
— Почему? — удивилась она. — Любовь — это же хорошо.
— Любовь — хорошо, — согласился он. — А неизвестность — плохо.
— Какая неизвестность?
Саша отложил книгу, посмотрел на неё.
— Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, останусь я здесь или уеду. Не знаю, что Вера чувствует. Не знаю, что правильно, а что нет. Вот какая.
— А ты спроси, — просто сказала Лена. — Чего гадать-то?
Мы с Сашей переглянулись. Она права. Чего гадать?
— Вера, — Саша повернулся ко мне. — Ты как?
— Я? — голос дрогнул. — Я не знаю, Саша. Я пять лет одна. Пять лет никого не пускала в сердце. А тут вы все... ты... Лена... Максим... Я боюсь.
— Чего?
— Привыкнуть боюсь. Привязаться. А потом потерять.
— Не потеряешь, — твёрдо сказал он. — Я никуда не денусь.
— Обещаешь?
— Обещаю.
И он протянул мне руку. Я взяла её — тёплую, сухую, надёжную. И вдруг поняла, что это — то, чего я ждала. Всю жизнь ждала.
— Я тебя не подведу, Вера, — сказал Саша. — Никогда.
Лена смотрела на нас и улыбалась сквозь слёзы.
— Какие же вы хорошие, — прошептала она. — Оба.
Ночью мне приснился странный сон. Будто я молодая, бегу по полю, а вокруг цветы, солнце, тепло. И Коля рядом — молодой, весёлый, в кепке лихой.
— Верка, — говорит он. — Ты чего грустная? Живи давай!
— Коля, — отвечаю я. — Я без тебя не могу.
— Можешь, — смеётся он. — Вон у тебя кто. И Саша, и Лена, и Максимка. Живи, дура. Я там посмотрю за вами.
Я проснулась. На глазах слёзы, а на душе легко. Будто отпустило что-то. Будто Коля благословил.
— Спасибо, — прошептала я в темноту. — Спасибо, родной.
И уснула снова. Спокойно, как не спала пять лет.
Утро седьмого дня снова было ясным. Метель утихла, солнце сияло, снег искрился.
— Ну что, — сказал Саша за завтраком. — Сегодня точно пойдём чистить.
— Пойдём, — согласилась я. — А Лена с Максимом дома посидят.
— Почему? — обиделась Лена.
— Потому что ребёнка тащить в снег нечего, — отрезала я. — А ты с ним останешься. Мы быстро.
Лена вздохнула, но спорить не стала.
Мы с Сашей оделись, взяли лопаты и пошли к машине. Снегу намело — выше колена, пробивались с трудом. Но солнце грело, мороз был лёгкий, градусов десять, и работать было почти приятно.
— Вера, — сказал Саша, отбрасывая снег. — А ты когда-нибудь мечтала уехать отсюда?
— Нет, — честно ответила я. — Здесь дом. Здесь родители, дед, Коля. Здесь всё.
— А если бы предложили?
— Куда?
— Ну, в город. Или в другой дом.
Я задумалась.
— Не знаю, Саша. Наверное, нет. Я здесь каждую травинку знаю. Каждый уголок. Как я это брошу?
— А если не бросать? Если вместе?
Я остановилась, опираясь на лопату.
— Что ты имеешь в виду?
— То и имею, — он тоже остановился. — Я, Вера, серьёзно говорю. Останусь я здесь. Если ты захочешь.
— А дочка? Внук?
— Дочка приедет в гости. И внука привезёт. Места много.
— А работа?
— А работа... — он усмехнулся. — Работу я найду. Вон, лес рядом, стройка всегда есть. А если нет — буду тебе по хозяйству помогать. Дрова колоть, снег чистить, за скотиной смотреть.
— Саша... — я не знала, что сказать.
— Не отвечай сейчас, — попросил он. — Просто знай. Я здесь. Насовсем.
Мы продолжили чистить. И когда через час добрались до машины, поставили аккумулятор, и мотор завёлся с пол-оборота, я вдруг поняла: всё будет хорошо. Обязательно.
— Поехали домой, — сказала я.
— Поехали, — улыбнулся Саша.
И мы поехали. В дом, где ждали Лена и Максим. Где было тепло и уютно. Где теперь была наша семья.
Вечером мы устроили настоящий пир. Я напекла пирогов с капустой и картошкой, Лена сварила холодец из курицы, Саша нарезал сала тонкими ломтиками. Максим сидел во главе стола и сиял.
— Как у бабушки, — сказала Лена. — В детстве, когда к бабушке приезжала.
— А ты к бабушке ездила? — удивилась я. — Ты же говорила, детдом.
— Это потом, — вздохнула она. — А сначала бабушка была, мамина мама. Я у неё до трёх лет жила. Потом она умерла, меня в детдом забрали.
— Прости, — сказала я.
— Ничего, — она улыбнулась. — Я её помню. Немного, но помню. Как пироги пекла. Такие же, как у тебя.
Мы ели, разговаривали, смеялись. Максим клевал носом, но отказывался идти спать — боялся пропустить что-то важное.
— Всё, — сказала я наконец. — Спать. Завтра новый день.
— А что завтра будет? — спросил Максим.
— Завтра, — я посмотрела на Сашу, на Лену, — завтра будет жизнь. Обычная, простая, счастливая.
Максим зевнул и согласился идти спать.
А мы сидели ещё долго. Молчали, смотрели на огонь, думали о своём. И каждый знал: это только начало. Самой главной истории.
Ночью я вышла на крыльцо. Мороз обжёг лицо, но я не спешила назад. Смотрела на звёзды — яркие, крупные, совсем близкие. На сугробы, сияющие в лунном свете. На дым из трубы, поднимающийся прямо в небо.
— Красиво, — раздалось сзади.
Я обернулась. Саша стоял в дверях, в одной рубашке, накинув тулуп на плечи.
— Замёрзнешь, — сказала я.
— Не замёрзну, — он подошёл, встал рядом. — С тобой не замёрзну.
Я взяла его за руку. Тёплую, большую, надёжную.
— Саша, — сказала я. — Я согласна.
— На что?
— На всё, — ответила я. — Оставайся.
Он повернулся ко мне, обнял. Крепко, по-настоящему.
— Спасибо, Вер, — прошептал он. — Я счастливый.
— И я, — ответила я.
И мы стояли так долго-долго, глядя на звёзды. А за спиной, в доме, спали наши дети — Лена и Максим. И мне казалось, что так было всегда. И так будет всегда.
Метель кончилась. Начиналась жизнь.
(Продолжение следует...)