— Ты совсем с ума сошёл?! Ты ей позволил! Ты ей дал ключи?!
Вера даже не успела снять куртку — тяжёлый запах чужих духов, чайного кипятка и чего-то жареного ударил в лицо, как пощёчина. В коридоре валялись её же тапки, но развернутые носами к выходу, будто квартира сама собиралась сбежать от хозяйки.
— Тише, Вера… — Андрей вышел из кухни, в одной руке держал телефон, в другой — тряпку, которой только что вытирал стол. Вид был такой, как будто его вызвали в школу к директору и он заранее виноват по всем пунктам.
Из кухни донеслось сухое, торжествующее:
— Пусть не кричит. У меня давление. Я приехала спокойно, по-человечески, а тут опять спектакль.
Вера посмотрела на Андрея так, как смотрят на человека, который однажды забыл закрыть газ и теперь уверяет, что ничего страшного, просто запах.
— По-человечески? — Вера проговорила медленно, чтоб не сорваться сразу на визг. — Ты вообще понимаешь, что она делает? Она здесь без предупреждения. Опять.
— Она звонила… — Андрей сглотнул. — Я не слышал. Был на созвоне.
— На созвоне? — Вера скинула сумку на пуфик. Сумка упала неуклюже, как уставший человек. — Ты был на созвоне, а моя жизнь была на… на чём? На её настроении?
Нина Петровна появилась в дверном проёме кухни так, будто это она тут хозяйка и просто вышла проверить качество воздуха.
Серая кофта, аккуратные серьги, маникюр цвета, который в поликлинике назвали бы «сердце не выдержит». Глаза спокойные, даже ласковые — ласковые до хищности.
— Вера, не надо драматизировать. Я не чужая. Я мать. Я имею право. И вообще, если бы у вас был порядок, вы бы не нервничали от одного моего визита.
— Порядок? — Вера вздохнула, почувствовала, как её злость рвётся наружу, но за ней — усталость, липкая, вязкая. — Нина Петровна, я с восьми утра на ногах. У меня отчёт, мне завтра сдавать. Я мечтала зайти домой и просто… просто молчать. А вы тут с порога — как проверка.
— Проверка — это когда штрафуют. А я пришла поговорить, — Нина Петровна кивнула на кухню. — Сядем. Андрей, налей чай. И не стой столбом, ты взрослый мужчина.
Вера уже знала: если они «сядут», то поднимутся не скоро, и выйдет кто-то один. Иногда — с вещами.
— Мне стоять удобнее, — сказала Вера и пошла на кухню первой. И специально не стала мыть руки: пусть будет хоть что-то в этой квартире, что не контролируется Ниной Петровной.
На столе лежал пакет из магазина, из него выглядывала пластиковая коробка с чем-то слоёным. Нина Петровна пододвинула пакет поближе, как аргумент.
— Я к делу, — сказала она. — У меня в ванной пошло всё по швам. В прямом смысле. И потолок в комнате… Вера, я не жалуюсь, я констатирую. Я одна. Мне не на кого рассчитывать.
— Вы всегда на кого-то рассчитываете, — тихо сказала Вера. — На Андрея в основном.
— Потому что он мой сын. Я его не в магазине взяла. Я его рожала. Я его одна поднимала, пока некоторые мужчины шлялись где-то и «искали себя». И он теперь обязан.
Андрей налил чай, поставил кружки, сел не рядом с Верой, не рядом с матерью — посередине стола, как школьник между двумя родителями на комиссии.
— Мам, давай без «обязан». Мы взрослые. Мы всё понимаем, — сказал он, стараясь звучать уверенно, но голос выдавал: внутри он не взрослый. Внутри — тот мальчик семи лет, которому обещали, что папа вернётся, и не вернулся.
— Взрослые? — Нина Петровна улыбнулась. — Взрослые деньги зарабатывают, взрослые помогают семье. Не делают вид, что семьи нет.
Вера почувствовала, как у неё внутри поднимается холод. Не злость даже — холод. Такой, который бывает, когда понимаешь: сейчас тебя будут вежливо разделывать, без крика, с салфеткой под подбородком.
— И чего вы хотите? — спросила Вера. — Конкретно.
Нина Петровна поставила кружку так аккуратно, будто завершала шахматный ход.
— Я хочу, чтобы Андрей помог мне с ремонтом. Финансово. И чтобы это было не «на тебе тысяча рублей, мам», а по-взрослому. Потому что там сумма. И я знаю, что у вас есть возможность.
— У нас нет возможности, — сказал Андрей, слишком быстро, как будто репетировал фразу.
— Не надо мне рассказывать. — Нина Петровна подняла палец. — Возможность есть. Вера, у тебя же деньги… после продажи родительской квартиры. Ты говорила. На счету. Я не подслушивала, я просто помню.
Вера замерла. Даже не от того, что свекровь лезет в чужое. А от того, как легко Андрей сидит и молчит, когда его мать произносит это вслух. Как будто это нормально: обсуждать её наследство за чаем.
— Это не «у нас есть». Это моё, — Вера произнесла спокойно, но почувствовала, что голос у неё будто чужой. — Это то, что осталось от моих родителей. И я не собираюсь превращать это в чужой ремонт.
— Чужой? — Нина Петровна наклонила голову. — То есть я для тебя чужая.
— Для меня вы — мать моего мужа. И человек, который приходит без приглашения и требует, — Вера улыбнулась коротко, сухо. — Вы хотите, чтобы я сказала другое?
Андрей попытался вклиниться:
— Мам, Вера права. Это её деньги. Мы можем помочь чем-то, но…
— Я не про «чем-то», — перебила Нина Петровна. — Я про ответственность. Ты же понимаешь, сын, что квартира — это тоже… это наследие. Это то, что я тебе оставлю.
Вера посмотрела на Андрея. Он не поднял глаз. Вера увидела в этом не стыд даже, а привычку. Привычку прятать глаза, когда мать ставит условия.
— Оставите? — Вера тихо усмехнулась. — Как вы ловко всё завязываете: дай деньги сейчас — и, может быть, потом тебе что-то достанется.
— А ты не вмешивайся, — резко сказала Нина Петровна, и ласка в её голосе закончилась так же внезапно, как свет при аварии. — Это разговор матери и сына. Ты тут… случайная. Сегодня ты есть, завтра тебя нет. А мать — одна.
Тут Вера почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Не обида — ясность. Горькая и точная.
— Андрей, — сказала она, не повышая голоса, — ты слышишь, как она со мной говорит?
Андрей поднял глаза. В них было всё сразу: просьба не начинать, страх, злость на мать и — главное — слабость. Тонкая нитка слабости, которая тянулась из детства.
— Мам, не надо так, — сказал он. — Вера не случайная. Она моя жена.
— Жена — это статус. А мать — это кровь, — Нина Петровна откинулась на спинку стула. — И я не собираюсь смотреть, как тебя «перепрошивают». Я вижу, что происходит. Ты стал чужой. Ты стал… как под влиянием. Ты мне слова её говоришь.
Вера усмехнулась, но в этом не было веселья.
— Под влиянием? Нина Петровна, я вам не секта и не гипноз. Я просто человек, который устал, что его дом — проходной двор и касса взаимопомощи.
— Дом? — Нина Петровна подняла брови. — Дом там, где мать. А это… квартира. Ипотека. Мебель из маркетплейса. Не смеши меня, Вера. Ты здесь временно устроилась.
— Мама, хватит, — Андрей стукнул ладонью по столу. Чай дрогнул в кружках. — Ты перегибаешь.
Нина Петровна посмотрела на него так, как смотрят на предателя — тихо, без истерики, зато надолго.
— Значит, выбираешь её, — сказала она.
— Я выбираю нормальную жизнь, — выдохнул Андрей. — Без шантажа. Без угроз. Без того, что ты приходишь и распоряжаешься всем.
— А я, значит, шантажистка, — Нина Петровна медленно встала. — Хорошо. Нормальная жизнь… это когда мать живёт с плесенью и обваливающимся потолком, а сын копит на свои развлечения. Так?
— Мы не копим на развлечения, — сказала Вера. — Мы копим на то, чтобы не просыпаться в панике от вашего звонка.
— Я вообще могу не звонить, — спокойно сказала Нина Петровна. И эта спокойность была страшнее крика. — Могу действовать иначе.
Андрей нервно усмехнулся:
— Как? В суд подашь?
Нина Петровна посмотрела на него внимательно, будто запоминала лицо.
— Не говори глупостей. Суды — для чужих. Мы семья. Но раз вы так… раз вы решили, что я тут лишняя… — Она взяла пакет со стола. — Живите.
Она пошла в коридор. Вера слышала, как щёлкнул замок, как дверь закрылась с подчёркнутой аккуратностью. Не хлопком — демонстрацией: я умею уходить культурно, но это ничего не меняет.
В квартире стало слишком тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть.
Андрей сел на табурет и уставился в стол, как в пустую страницу.
— Ты понимаешь, что это не конец? — спросила Вера.
— Понимаю, — сказал он. — Но я не знаю, что делать.
Вера стояла у раковины и смотрела на грязную кружку. На след помады Нины Петровны. Как на отметку: я была здесь, я оставила знак.
— Ты знаешь, что делать, — сказала Вера. — Просто страшно.
Андрей долго молчал, потом произнёс, будто признавался:
— Она меня вырастила. Я ей обязан.
— Ты ей благодарен, — поправила Вера. — И это нормально. Но «обязан» — это слово, которое она в тебя вбила. А у тебя теперь своя семья. Со мной. Если ты это не выберешь — у нас ничего не будет. Не потому что я злая. А потому что я не выживу в этом треугольнике.
Андрей поднял голову:
— Ты ставишь ультиматум?
Вера почувствовала, как у неё дрожат пальцы. Она спрятала руки в карманы халата, чтобы не было видно.
— Я ставлю реальность, Андрей. Ультиматумы ставит твоя мать. Я просто говорю: либо мы взрослые, либо мы продолжаем быть её проектом.
В ту ночь Вера не спала. Слышала, как Андрей ворочается, как в темноте щёлкает экран телефона: он то открывал чат с матерью, то закрывал, то снова открывал. Вера лежала рядом и думала, что любовь — это не про нежность. Любовь — это про выбор. И иногда выбор звучит как скрип зубов.
На следующий день Андрей ушёл на работу раньше обычного. Вера тоже. Они почти не говорили. На лестничной площадке ей показалось, что кто-то недавно был у их двери: коврик чуть сдвинут, как после чужих ног. Паранойя? Или привычка жить в ожидании визита.
Прошла неделя. Нина Петровна не звонила. И от этого было даже хуже. Тишина у неё всегда означала: она думает. Она собирает силы. Она выбирает оружие.
Вера пришла домой в пятницу, мокрая от мелкого дождя, уставшая так, что хотелось лечь прямо в коридоре. В почтовом ящике торчал толстый конверт. Не реклама. Не квитанция. Плотная бумага, строгая печать.
Вера подняла конверт и почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
На обратном адресе было написано: районный суд.
Она поднялась в квартиру, молча положила конверт на стол. Андрей вышел из комнаты, посмотрел — и будто сразу стал ниже ростом.
— Это… откуда? — спросил он.
Вера провела ногтем по краю конверта. Бумага поддалась.
— Сейчас узнаем, — сказала она и разорвала его.
Лист внутри был сложен пополам. Вера развернула — и на секунду ей показалось, что буквы шевелятся.
Андрей наклонился ближе.
— Вера… — прошептал он.
Вера прочитала первую строку, и у неё во рту стало сухо.
— Она всё-таки… — сказала Вера, и голос у неё сорвался. — Она подала.
И дальше слова уже не были важны — важным было только то, что их жизнь теперь официально вынесли на бумагу.
Андрей взял лист дрожащими пальцами, будто боялся обжечься.
— Тут… что? — он пробежал глазами строки и резко выдохнул. — Признать меня… ограниченно дееспособным? В части распоряжения имуществом. Господи…
Вера смотрела на него и чувствовала странное: не сочувствие даже, а злость на его растерянность. Как будто он снова сделал шаг назад в мальчишество, а ей оставил роль взрослой.
— Ты понимаешь, что это не «просто бумажка»? — сказала она. — Это не про ремонт и не про чай. Это про то, что твоя мать решила: если не получается взять нас голосом, возьмёт печатью.
— Она… она не может, — Андрей поднял на неё глаза. — Это же абсурд.
— Абсурд — это когда люди смеются, — Вера отодвинула стул и села, потому что ноги вдруг стали ватными. — А здесь никто смеяться не будет. Здесь будут вопросы, бумажки, свидетели. Там будет она — и будет ты. И, сюрприз, будет изображена я. В роли главной причины твоего «состояния».
Андрей тихо произнёс:
— Я не хочу войны.
— Ты уже в ней, Андрей, — Вера постучала пальцем по листу. — У тебя просто пока нет формы.
Он прошёлся по кухне, открыл холодильник, закрыл. Сделал вид, что ищет что-то. Вера знала этот его жест: когда страшно — он начинает суетиться вокруг бытового. Будто супружеская жизнь может быть исправлена тем, что яйца лежат не на той полке.
— Может, поговорить? — наконец сказал Андрей. — Съездить к ней. Объяснить…
Вера медленно подняла голову.
— Объяснить что? Что в суд подают зря? Она это сделала не от непонимания. Она это сделала, потому что ей так выгодно.
— Выгодно? — Андрей остановился. — В чём выгода?
— В управлении тобой. В том, чтобы ты снова был зависимым. Чтобы любые решения — через неё. А если не через неё, то «значит, тебя испортили». Я, например, — Вера сказала это спокойно, но в груди стянуло. — Ты думаешь, она остановится?
Он сел напротив, впервые за вечер не метался.
— Вера… я правда не знаю, как с ней. Я её люблю. Она мне мать.
— Любовь не отменяет того, что она делает, — Вера сглотнула. — Я тоже любила родителей, но они не пытались меня сломать ради контроля. Понимаешь разницу?
Андрей промолчал. И это молчание было ответом: он понимал, но выбирать было больно.
На следующий день они поехали к юристу, которого посоветовал Верин коллега. Офис — маленький, с облупленной вывеской и стаканчиком воды на ресепшене, как в поликлинике. Юрист, мужчина лет сорока, говорил быстро, равнодушно и внятно, будто рассказывает про налог на землю, а не про чужую семью.
— Это часто бывает, — сказал он, пролистывая бумаги. — Родственники пытаются через суд закрепить контроль над имуществом. Но доказательная база нужна. Медицинские заключения, экспертиза. На пустом месте такое обычно не проходит.
— А она может принести справки, — тихо сказал Андрей. — Она умеет.
Вера почувствовала, как он заранее сдаёт позиции.
— Она может принести что угодно, — юрист пожал плечами. — Вопрос — что будет подтверждено. Вы, Андрей, работоспособны? Работаете официально? Кредитов непонятных не набрали? В дурке не лежали?
— Нет, — сказал Андрей. — Я… нормальный.
— Тогда шансов у неё немного, — юрист поднял глаза. — Но подготовиться надо. И ещё. Вам важно держаться одной линией. Ваша жена — ваш представитель интересов? Или вы всё-таки «сам по себе»?
Андрей хотел что-то сказать, но Вера ответила быстрее:
— Мы вместе. И мы не собираемся играть в «я сам, а она где-то рядом». Это наша жизнь.
Юрист кивнул, будто поставил галочку.
— Тогда собираем документы. Справки о работе, доходах, характеристику. И… — он посмотрел на Веру, — будьте готовы к грязи. Такие иски редко обходятся без попытки выставить вас монстром.
Слово «грязь» застряло у Веры в голове и потом всю дорогу домой шуршало, как песок в обуви.
Вечером Андрей сидел с телефоном и вдруг сказал:
— Она написала тёте Люде.
— Какой тёте Люде? — Вера даже не сразу поняла.
— Сестре отца. Они давно не общались. Но мама… — он поднял глаза. — Она, похоже, обзванивает всех.
— Отлично, — Вера усмехнулась. — Значит, скоро узнает весь район, что я ведьма, а ты — несчастный.
На третий день началось то, что Вера и называла «грязью».
Сначала позвонила соседка снизу, Галина Павловна, из тех, кто всегда улыбается, но знает, кто и во сколько выносит мусор.
— Верочка, здравствуй… — голос был приторный. — Я тут просто… слышала… у вас там сложности? Андрей-то у вас как? Всё нормально?
Вера закрыла глаза.
— Всё нормально, Галина Павловна. Спасибо за беспокойство.
— Ну слава богу. А то… вы уж не обижайтесь, но Нина Петровна такая бедная… говорит, вы его от семьи отрываете. Я понимаю, конечно, молодые, любовь… но мать-то одна.
Вера почувствовала, что сейчас скажет лишнее. Она выдохнула.
— Передайте Нине Петровне, что если она переживает за Андрея, пусть перестанет таскать его по судам.
— Ой… я не вмешиваюсь, — испугалась Галина Павловна. — Я просто так… по-соседски…
После звонка Вера долго стояла у окна. Смотрела на двор, на детскую площадку, где подростки курили за горкой, и думала, что чужие истории распространяются быстрее вируса. И лечатся хуже.
Потом позвонила Вере какая-то женщина, незнакомый номер.
— Это Вера? — спросила женщина.
— Да.
— Меня зовут Ольга Николаевна, я… в общем, я знакомая Нины Петровны. Она мне сказала, что вы её сына… — женщина запнулась, — вы его… настраиваете. Вы понимаете, что вы разрушаете семью?
Вера неожиданно рассмеялась. Не от веселья — от бессилия.
— Слушайте, Ольга Николаевна, — сказала она. — Вы меня не знаете. Вы не знаете, как мы живём. Но вы уже уверены, что я разрушитель. Скажите честно: вам приятно чувствовать себя на стороне «правды»?
Женщина замолчала, потом раздражённо сказала:
— Вы наглая. Я так и думала.
— А я думала, вы взрослая, — ответила Вера и сбросила вызов.
Она обернулась — Андрей стоял в дверях и смотрел на неё так, будто хотел спрятаться.
— Ты слышал?
— Да… — он потёр лицо. — Она реально всем звонит.
— Она не просто звонит, Андрей, — Вера сказала тихо. — Она выстраивает версию. Где ты слабый и несчастный. Где я злодейка. И где она спасительница.
— Я с ней поговорю, — сказал Андрей, и в голосе снова появилась та старая надежда: «если правильно подобрать слова, мама всё поймёт».
Вера не стала спорить. Она уже поняла: Андрей будет пытаться говорить до последнего. Потому что говорить — безопаснее, чем резать связь.
Он поехал к матери в субботу. Вера осталась дома, пыталась работать, но буквы расплывались. Её не отпускало чувство, что они накануне большой драки, как перед грозой: воздух густой, липкий, всё электризовано.
Андрей вернулся поздно, без пакетов, без лишних движений, чужой.
— Ну? — спросила Вера.
Он сел на край дивана и сказал:
— Она предложила сделку.
Вера даже не удивилась.
— Какая щедрость.
— Она готова отозвать иск… — Андрей сглотнул, — если я подпишу доверенность. На право распоряжения её квартирой. И ещё… если мы с тобой… — он не договорил.
— Если мы разойдёмся, — спокойно закончила Вера. — Иначе никак.
Андрей посмотрел на неё виновато, как будто это он придумал.
— Она сказала, что ты меня «высасываешь». Что у тебя корысть. Что ты… — он замолчал.
— Давай, — сказала Вера. — Скажи всё.
Андрей опустил глаза.
— Что ты меня доведёшь до инфаркта. Что ты холодная. Что ты не умеешь любить.
Вера кивнула, как врач, который услышал диагноз.
— И что ты ей ответил?
— Я сказал, что люблю тебя, — произнёс Андрей. — И что доверенность не подпишу.
Вера почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не радость даже, а облегчение, короткое, как глоток воздуха в дыму.
— И?
— И тогда она… — Андрей поднял на неё глаза. — Она сказала, что уже поздно. Что она всё равно доведёт дело до конца. Потому что ей важно не отозвать иск. Ей важно показать всем, что ты… что ты никто.
Вера встала. Её руки тряслись.
— Вот и всё, — сказала она. — Никаких «поговорю». Никаких «она поймёт». Она уже выбрала. И теперь выбираем мы.
Андрей тихо спросил:
— Что ты предлагаешь?
Вера посмотрела на него так, как смотрят на человека, которому сейчас дадут последний шанс быть взрослым.
— Я предлагаю перестать играть по её правилам. Мы идём в суд. Спокойно. Чётко. С документами. И ещё… — Вера замолчала, потому что дальше было самое тяжёлое. — Мы меняем замки.
Андрей вздрогнул.
— Это… жестоко.
— Жестоко — это когда мать идёт в суд, чтобы унизить собственного сына, — Вера говорила уже жёстко, почти без эмоций. — А замки — это безопасность. Я больше не хочу просыпаться от того, что у нас в коридоре чужие шаги.
Он долго молчал, потом кивнул.
— Хорошо.
Суд был через две недели. Вера запомнила этот день до мелочей: на улице пахло мокрой пылью и дешёвым кофе из киоска, у входа в здание суда курили люди с лицами, которые давно перестали верить в справедливость, но продолжали приходить по повесткам.
Нина Петровна сидела в коридоре, собранная, ухоженная, как на праздник. Рядом — какая-то женщина с папкой, явно «представитель». И тётя Люда тоже была: в платке, с обиженным лицом, будто её лично вызвали в качестве совести.
Когда Вера подошла, Нина Петровна посмотрела на неё и сказала громко, так, чтобы услышали люди в коридоре:
— Ну здравствуй. Пришла добивать?
Вера остановилась.
— Я пришла защищать свою семью, — сказала она спокойно. — А вы пришли её разрушать.
Нина Петровна улыбнулась.
— Семья? — она перевела взгляд на Андрея. — Сын, ты видишь, как она разговаривает? Как судью себе строит.
Андрей впервые не отвёл глаза.
— Мам, прекрати, — сказал он. — Хватит спектаклей. Ты сама это начала.
Тётя Люда всплеснула руками:
— Господи, Андрей, как ты можешь так с матерью! Она же ради тебя…
— Ради меня — не подают в суд, — отрезал Андрей.
Вера почувствовала, что сердце у неё колотится. Но в этом стуке было что-то новое: не страх, а готовность.
Зал был маленький, душный. Судья — женщина с усталым лицом и быстрым взглядом, который сразу отделял эмоции от фактов.
Нина Петровна говорила уверенно, почти красиво. Про «влияние», про «подавление», про «психологическое давление». Про то, что сын «стал другим», «отдалился», «перестал выполнять сыновний долг». Представитель поддакивал, вставлял правильные слова.
Потом судья повернулась к Андрею.
— Андрей Сергеевич, вы осознаёте, где вы находитесь и почему?
— Да, — сказал Андрей. — И мне стыдно. Не за себя. За то, что моя мать решила, что унижение — это метод воспитания.
Нина Петровна дернулась:
— Ты слышишь, как он говорит? Это она ему…
Судья подняла руку.
— Тишина. Андрей Сергеевич, у вас есть какие-то медицинские основания считать себя неспособным распоряжаться имуществом?
— Нет.
— Вы работаете?
— Да.
— Вы понимаете последствия сделок, кредитов, обязательств?
— Понимаю.
Судья коротко кивнула, потом посмотрела на Веру.
— Вы как супруг… хотите что-то добавить?
Вера встала. Она чувствовала на себе взгляды — Нины Петровны, тёти Люды, каких-то людей на лавке. Но сказала то, что считала главным.
— Я не хочу, чтобы эта история выглядела как борьба двух женщин, — произнесла Вера. — Это не про ревность, не про «кто важнее». Это про контроль. Мать не может принять, что сын вырос. И пытается вернуть его через страх, чувство долга, через публичное унижение. Если суд поддержит это — он не станет «спасённым». Он станет сломанным. И я не позволю ломать моего мужа.
Нина Петровна усмехнулась:
— Мужа! Послушайте её. Какая актриса. А вы знаете, уважаемый суд, что она держит деньги и не даёт их в семью? Что она…
— Достаточно, — резко сказала судья. — Мы рассматриваем не финансовую дисциплину супругов, а вопрос дееспособности. И на данный момент я не вижу оснований для удовлетворения иска.
Вера почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она снова села.
Судья продолжила сухо:
— В иске отказать. Вопросы имущественных отношений решаются в другом порядке. Заседание окончено.
Нина Петровна застыла. На секунду — просто человек, который проиграл. Потом лицо снова стало железным.
Она встала, собрала папку и, проходя мимо Андрея, сказала очень тихо, но так, чтобы он услышал:
— Я тебя больше не знаю.
Андрей не ответил сразу. Он проводил её взглядом, потом повернулся к Вере.
— Мы выиграли? — спросил он, как будто не верил.
Вера кивнула.
— Сегодня — да.
Они вышли на улицу. Было прохладно. Ветер трепал волосы, словно хотел стереть этот день.
Андрей остановился у ступеней и неожиданно сказал:
— Она не остановится.
— Я знаю, — ответила Вера. — Но теперь есть разница.
— Какая?
Вера посмотрела на него внимательно.
— Теперь ты увидел её не как мать, а как человека. И выбрал. Сам.
Андрей молчал, потом тихо произнёс:
— Я боюсь, что мы за это заплатим.
— Заплатим, — честно сказала Вера. — Но мы бы заплатили и иначе. Только по-другому: собой.
Они дошли до машины. Уже почти сели, когда телефон Андрея коротко завибрировал. Он посмотрел на экран и побледнел.
— Что? — спросила Вера.
— Сообщение от мамы, — сказал он и показал экран.
Там было всего две строки:
Ты мне не сын.
И вещи твои у меня. Забирай завтра.
Вера медленно выдохнула.
— Вещи? — переспросила она. — Какие вещи?
Андрей потер виски.
— Документы… альбомы… какие-то мои школьные… У неё в шкафу. Я когда съезжал, часть оставил. Она не отдавала. А теперь… теперь решила ударить туда.
Вера посмотрела на него и вдруг поняла: это будет продолжаться, пока он не отрежет этот крючок.
— Поедем, — сказала она. — Завтра поедем и заберём. Всё. До последней бумажки.
Андрей кивнул, но в глазах у него был страх.
— А если она устроит сцену?
Вера завела машину. Руки были спокойные, как у человека, который наконец принял решение.
— Пусть устроит, — сказала она. — Только в этот раз мы не будем оправдываться. Мы просто заберём своё и уйдём.
Они тронулись с места. Вера смотрела на дорогу и думала: самая тяжёлая часть победы — не суд. Самое тяжёлое — потом, когда дверь закрыта, а жизнь всё равно пытается зайти без стука.
И где-то внутри у неё уже поднималось понимание: завтра будет не про вещи. Завтра будет про последнее «нет». Про то, сможет ли Андрей выдержать, когда его детство начнут швырять ему в лицо.
Машина выехала на проспект, и Вера вдруг сказала вслух, сама себе:
— Только бы он не сломался. Только бы не начал снова просить прощения за чужую жестокость.
Андрей сидел рядом, смотрел в окно и очень тихо ответил, будто не ей, а самому себе:
— Я попробую.
И это «попробую» звучало страшнее, чем любая повестка. Потому что попытка — ещё не выбор. Но, может быть, именно с попытки всё и начинается.
Конец.