— Ты сейчас серьёзно? — Галина даже не сняла куртку, так и стояла в прихожей, с ключами в руке. — «Скинь маме ещё семь» — это ты мне вместо «привет» говоришь?
Константин сидел на кухне так, будто его тут посадили дежурить: локти на стол, телефон рядом, кружка с давно остывшим кофе. Стол у них был простой, без понтов — белый, прямоугольный, из магазина «для обычных людей». На таком удобно резать салаты и выяснять отношения. Галина называла его «стол для признаний», только признавался обычно кто-то один — она, своим кошельком.
— Гал, ну не начинай, — он сделал лицо человека, который очень занят важной государственной задачей. — Там надо просто помочь. Ничего такого.
— «Просто помочь» — это один раз. Второй. Третий. А у нас уже сезонный абонемент, Костя. С бонусами. С кэшбэком. Только кэшбэк почему-то не мне.
Она прошла на кухню, поставила сумку на табурет, не глядя бросила ключи в керамическую миску — «чтобы красиво», как она когда-то решила после ремонта. Ремонт, кстати, делала тоже она. «Костя выбирал обои», говорил потом всем. Выбирал он обычно — «ну вот эти норм». И уходил курить на балкон.
— Семь — это не деньги, — протянул он. — Ты ж не бедствуешь.
— Я не бедствую, потому что я работаю. — Галина наконец сняла куртку, повесила ровно, как будто порядок в прихожей мог удержать порядок в жизни. — А ты… ты куда работаешь, Костя? В какую сторону?
Он сразу напрягся: плечи поднялись, взгляд стал «я сейчас обижусь». В их семье это был вид спорта: кто быстрее обидится, тот и прав.
— Я работаю, — сухо сказал он. — Ты опять начинаешь, что я мало…
— Я начинаю? — она усмехнулась. — Я только пришла. У меня сегодня было девять людей. Девять. И один мужчина, который «просто постричься», но двадцать минут рассказывал, как жена его «пилит» за носки. Я стояла над его затылком и думала: господи, если бы у женщин был профсоюз, мы бы вам всем выставляли счёт за каждую историю.
Константин откинулся на спинку стула.
— У тебя свой салон. Тебе проще.
Вот оно, любимое. «Тебе проще». «Ты же можешь». «Тебе же не трудно». Фразы, которыми люди аккуратно делают из твоих усилий бытовую опцию: как чайник включить.
Галина положила ладони на стол, наклонилась.
— Скажи честно: ты когда мне говоришь «скинь маме», ты это произносишь как просьбу или как… коммуналку?
— Да что ты придумываешь? — он поморщился. — Мама попросила. У неё… ну, короче, ей надо. И Свете надо. И Аньке. Ты же знаешь, у Светы дети, она одна тащит…
— Света не одна тащит, — перебила Галина. — Света тащит пакеты из нашего холодильника. И ещё — пакет с моими нервами.
— Не утрируй.
— Я не утрирую. Я считаю. — Галина вытащила телефон, не потому что хотела «показать», а потому что сама боялась: вдруг ей кажется. — Смотри. Вот. «Перевод Мария Ивановна». Это за последний месяц: две, три, пять, два. Вот «Света». Вот «Аня». А вот — внимание — «Костя». Ты мне за последний месяц перевёл… ничего. Совсем. Ни на еду, ни на коммуналку, ни на свой же интернет, который ты так любишь, когда смотришь свои обзоры про «как правильно экономить».
Константин хлопнул ладонью по столу — не сильно, но с претензией.
— Потому что у меня сейчас просадка! Ну ты же знаешь! Там задержки! Всё наладится!
— Сколько лет «наладится», Костя?
Он замолчал. Галина знала эту паузу: сейчас он будет искать слова, чтобы сделать виноватой её. Это у него получалось мастерски: ты приходишь с фактом, а уходишь с чувством, что ты вообще-то жестокая.
— У тебя… — начал он осторожно, — у тебя характер стал какой-то… командирский. Раньше ты была мягче.
— Раньше я была удобнее, — сказала Галина спокойно. И сама удивилась спокойствию. Оно было как холодная вода — неприятно, но бодрит. — Раньше мне казалось, что если я буду мягкой, меня будут любить. А сейчас мне кажется, что меня любят, когда я плачу.
— Да никто тебя не использует! — вспыхнул Константин. — Что ты за слова говоришь? Мы семья.
— Семья — это когда в обе стороны. А у нас… — она подбирала слово, чтобы не скатиться в истерику, — у нас система одностороннего движения. Ты — диспетчер. А я — маршрутка.
Константин открыл рот, чтобы что-то сказать, но Галина подняла ладонь.
— И ещё. Ты сказал «скинь маме». Не «давай вместе». Не «я вот столько, ты столько». Не «я решил вопрос». Ты сказал так, как будто это автоматически. Как будто я твой семейный фонд.
Он встал, прошёлся по кухне, открыл холодильник, заглянул внутрь — как будто там могла лежать готовая правда.
— Ты хочешь, чтобы я пошёл и попросил у начальника аванс? — бросил он, не оборачиваясь.
— Я хочу, чтобы ты перестал жить так, будто мои деньги — это твои семейные. И чтобы ты хоть раз сказал «нет» своей родне.
— Это моя мать.
— А я кто? — спросила Галина. — Я кто в твоей системе? Банкомат с маникюром?
Константин резко повернулся.
— Не перегибай. Просто помоги. Семь. Всё. И закроем тему.
Галина медленно выдохнула. Сняла с волос резинку, снова собрала хвост. Этот жест у неё был как «сейчас я возьму себя в руки и буду взрослой».
— Хорошо, — сказала она. — Я помогу. Но это последний раз.
— Ну наконец-то, — облегчённо выдохнул Константин, как будто она сдала экзамен на нормальную жену.
— И ещё, Костя, — добавила Галина. — В пятницу день рождения у твоей мамы. Мы идём.
— Конечно идём. Я же говорил…
— И там, если кто-то хоть раз пошутит про меня так, как будто я не человек, а опция — я встану и уйду. И ты уйдёшь со мной. Понял?
Константин посмотрел на неё так, будто она попросила его выучить китайский.
— Да что ты выдумываешь… Ладно. Понял.
Галина ушла в ванную, закрыла дверь и включила воду. Не потому что хотела помыться — потому что шум воды заглушал мысли. А мысли были простые и неприятные: она устала быть хорошей. Устала быть «спасательницей». Устала от того, что у неё в доме любовь измеряется переводами.
Она посмотрела на себя в зеркало. Лицо было усталое, но не несчастное. Салон — её — пах всегда чистотой и стабильностью: мягким мылом, цитрусом, иногда чем-то цветочным. Дома пахло… ожиданием. Что она опять потянет.
«Последний раз», — повторила она про себя. И вдруг добавила: «Если хватит смелости».
Дом Марии Ивановны был «с характером». Такой, где всё помнит своё место: ковёр на ковре, сервант со стеклом, шторы с ламбрекеном — чтобы окно выглядело торжественно, как сцена. Даже тапочки у входа были выставлены парами, будто их строили на линейку.
— Галочка, ну проходи, — сказала Мария Ивановна, принимая её так, как принимают посылку: без радости, но с вниманием к сохранности. — Ой, опять ты худеешь. Это что у вас там, модно стало — голодать?
— Модно стало — много работать, — улыбнулась Галина. — А голодать я не успеваю.
Света уже сидела за столом и громко смеялась чему-то в телефоне. Аня возилась на кухне, делая вид, что помогает — в основном она помогала советами. Константин сразу ушёл к матери «поговорить», то есть исчез в коридоре, где висели куртки и старые сумки, и откуда доносилось: «Мам, ну не начинай…»
Галина поставила пакет с подарком — хороший чай, не самый дорогой, но приличный, и крем для рук, потому что у Марии Ивановны руки были сухие, но признавать это она не любила — считала слабостью.
— Ой, спасибо, — сказала свекровь. — Ну ты у нас умеешь, да.
Сказано было вроде бы «хорошо», но с подтекстом «ну хоть на это годишься».
Света подняла голову.
— О! Галка! — радостно сказала она. — Садись. Мы тут обсуждаем, что детям в школу покупать — опять ценники как будто им диплом МГУ дают вместе с тетрадями.
— Да, — кивнула Галина и села. — Ценники сейчас такие, что хочется покупать детям сразу характер и выдержку.
Аня усмехнулась с кухни:
— Характер — это бесплатно. Это когда денег нет.
И посмотрела на Галину так, будто это шутка исключительно про неё. Галина сделала вид, что не заметила.
Первые полчаса всё шло по привычному сценарию: еда, разговоры, тосты «за здоровье» — Галина ловко переводила это на «за спокойствие и силы», потому что ей не хотелось слышать лишних слов, которые потом аукнутся. Константин сидел рядом, немного напряжённый, как школьник на родительском собрании.
Мария Ивановна разливала напитки и одновременно раздавала замечания.
— Света, ты бы не так резала, а то у тебя всё разваливается. Аня, ну ты опять свою майонезную историю… Галя, а ты чего не ешь? Тебе же надо, ты же работаешь с людьми, тебе силы нужны.
Галина улыбалась и кивала. Она давно научилась здесь быть «вежливой»: это такой режим экономии души. Включаешь, чтобы не тратить эмоции. В салоне у неё был другой режим — «профессиональный»: там можно было разговаривать с любой женщиной так, будто вы старые подруги, но при этом не брать её боль домой.
И вот, когда Галина уже потянулась за чайником, чтобы помочь на кухне, она услышала из коридора смех. Женский. Тот самый, который не про радость, а про сплетню.
Она остановилась у двери кухни. Не специально — просто ноги сами. Иногда тело быстрее головы понимает, что сейчас будет важно.
— Ну что, — сказала Света где-то в коридоре, — опять она всё купила, как всегда. Чай, крем… У неё это прям… религия.
— Она так благодарность выражает, — фыркнула Аня. — Ей же хочется, чтобы её считали своей.
— Ну да, — протянула Мария Ивановна. — Ей-то куда деваться. Ей же надо держаться за семью. А то одна останется — и всё.
— Да она не останется, — хихикнула Света. — Она у нас… ресурсная. У неё всегда найдётся.
— Главное, — добавила Аня, — правильно попросить. Она сначала делает вид, что думает, а потом всё равно скидывает. Потому что ей стыдно отказать. Она же такая… правильная.
— Правильная, — повторила Мария Ивановна, и в этом слове было что-то, как в металлической ложке: холод и звук. — Только с правильных и берут. На то они и правильные.
Галина стояла и слушала, как будто это не про неё, а про какую-то соседку. И в голове у неё внезапно стало пусто. Не больно, не обидно — пусто. Как будто выключили свет.
Она медленно, очень медленно отступила назад, чтобы не скрипнули половицы. Взяла сумку из-под стула. Нащупала ключи. И пошла к двери.
Константин заметил её уже в прихожей.
— Ты куда? — шепнул он, пытаясь улыбнуться, как будто сейчас будет «ой, да я на минутку».
Галина посмотрела на него и поняла: он всё слышал. Или хотя бы догадывался. И всё равно сидел. Всё равно ел. Всё равно делал вид.
— Я домой, — сказала она.
— Подожди. Что случилось?
— Ничего. Просто я услышала, как вы меня «любите».
Он побледнел.
— Гал… ну это… ну они…
— Не надо, — перебила она. — Не надо переводить это в «они такие». Ты тоже такой. Ты здесь сидишь как часть этого хора.
— Давай поговорим, — зашептал он, хватая её за рукав. — Ты сейчас всё испортишь.
Галина тихо усмехнулась.
— Испорчу? Костя, это вы всё давно сделали. Просто я сегодня услышала звук.
Она вышла, не закрыв за собой дверь до щелчка. Не из драматизма — из экономии. Ей не хотелось тратить силы даже на звук защёлки.
На улице было сыро, обычный городской вечер: мокрый асфальт, свет фонарей, запах шин и какой-то выпечки из магазина у метро — сладкий, навязчивый. Галина шла и думала: «Вот я и стала чужой. Официально. С протоколом».
Дома она первым делом сняла обувь и пошла не на кухню, не в спальню — к телефону. Открыла приложение банка. И впервые за много лет ничего никому не перевела.
Потом села на диван, написала сообщение и долго смотрела на экран, прежде чем отправить.
«Костя. Я устала. С сегодняшнего дня я не финансирую твою родню. И не участвую в ваших играх. Выбирай, с кем ты.»
Отправила. Выключила звук. И впервые за долгое время почувствовала не свободу даже — тишину внутри. Как будто у неё перестали спрашивать.
Он появился в салоне в понедельник, ближе к обеду, когда у Галины уже было три клиента и одна сотрудница успела поругаться с доставкой, потому что курьер «не нашёл вход», хотя вход был там же, где всегда — под вывеской и неоновыми губами.
Константин вошёл так, как входят в чужое место: осторожно, не зная, куда руки деть. На нём были те самые серые кроссовки, которые Галина просила выкинуть ещё прошлой весной. Он их берег, как аргумент: «они же ещё нормальные».
Галина как раз делала укладку Ирине Львовне — женщине с бухгалтерской выправкой и взглядом «я вижу ваш доход по лицу».
— Можно вас? — тихо спросил Константин, будто стеснялся собственного голоса.
Ирина Львовна подняла бровь.
— Это муж? — негромко спросила она у Галины в зеркало. — Ой. Я думала, это курьер.
— В подсобку, — спокойно сказала Галина. — Пять минут.
В подсобке пахло кофе, лаком и чем-то ещё — вечным. Там стоял чайник, коробка с сахаром, запасные полотенца и кресло, в котором действительно лучше всего плакать. Галина не плакала. Она села на край стула и посмотрела на Константина так, как смотрят на человека, который пришёл выяснять права на чужую жизнь.
— Ну? — сказала она.
— Ты что устроила? — начал он, резко переходя на привычный тон. — Ты ушла, как будто тебя там били! Мама в шоке. Света сказала, ты вообще…
— Света сказала? — Галина улыбнулась одними губами. — Отлично. Пусть Света теперь и решает ваши вопросы.
— Ты не понимаешь, — он шагнул ближе. — Это семья. Там так разговаривают. Они… они не со зла.
— А с чего? — спросила Галина. — С любви?
Константин поморщился.
— Ну хватит. Ты обиделась на слова. На обычные слова.
— Нет, Костя. Я обиделась не на слова. Я обиделась на то, что ты сидел рядом и молчал. И на то, что ты привык, что я — кошелёк.
Он вспыхнул.
— Да не кошелёк ты! Ты просто… ты умеешь. Ты можешь. У тебя получается. А у меня сейчас… ну, сложности.
— Которые длятся годами. — Галина сложила руки. — Слушай, давай так. Я сейчас не хочу выяснять, кто прав. Я хочу понять, что ты сделал со своей зарплатой.
— Ничего, — резко сказал он. Слишком резко.
Галина прищурилась.
— «Ничего» — это когда она лежит на карте. А у тебя её нет.
Константин отвёл взгляд.
— Я… — начал он. — Я помог.
— Кому?
Он помолчал. Это молчание было громче любого признания.
— Костя.
— Я одолжил, — сказал он наконец, — одному человеку. На короткий срок. Вернёт.
— Кому?
— Другу.
— Имя.
— Гал, ну что ты как следователь?
— Потому что я устала быть спонсором. Имя.
Он сжал челюсти.
— Виталику.
Галина усмехнулась.
— Виталику… тому самому, который два года назад «временно» занялся «бизнесом на маркетплейсах» и до сих пор продаёт воздух? Ты ему дал деньги?
— Это не твоё дело, — буркнул Константин.
— Моё, — спокойно сказала Галина. — Потому что из-за твоего «не моего дела» ко мне приходят люди и говорят: «Скинь ещё семь».
Константин резко взмахнул руками.
— Да я же хотел как лучше! Я хотел закрыть вопрос и потом вернуть! Я хотел, чтобы мы… чтобы ты перестала меня упрекать!
— Отличный план, — кивнула Галина. — Спрятать деньги и надеяться, что оно само рассосётся. Очень по-мужски. Особенно по-твоему.
Он сделал шаг к ней, попытался взять за руку.
— Гал, ну давай без этого. Давай просто вернёмся домой. Ты же не хочешь развода из-за… из-за разговоров.
— Я не хочу жить с человеком, который меня сдаёт, — сказала Галина. — И который при этом ещё и врёт.
— Я не вру!
Галина посмотрела на него внимательно, почти с жалостью.
— Тогда почему ты нервничаешь?
Он открыл рот, закрыл. Потом сделал то, что делал всегда, когда не мог выиграть фактами — пошёл в атаку эмоциями.
— Ты просто зазналась, — выпалил он. — Тебе нравится быть главной. Тебе нравится, что ты тут хозяйка — в салоне, в квартире, везде. Ты думаешь, я не вижу? Ты меня унижаешь.
— Я тебя унижаю? — Галина рассмеялась — коротко, без радости. — Костя, я тебя не унижаю. Я тебя спасаю от твоей же лени. Но спасать устала.
Он вдруг посмотрел на неё зло, по-настоящему.
— Ты думаешь, ты такая независимая? А ты знаешь, что в браке всё пополам?
Галина перестала смеяться.
— Ты сейчас о чём?
Константин отвёл взгляд, но уже поздно: в его голосе прозвучала уверенность человека, который нашёл рычаг.
— О том, что ты не можешь просто так меня выгнать. Я тоже тут жил. Я вкладывался.
— Чем? — тихо спросила Галина. — Советами по обоям?
Он шагнул ближе.
— Не умничай. Я могу подать. И маме тоже, кстати, юрист подсказал…
Галина молча встала. Внутри у неё что-то щёлкнуло — не сломалось, а встало на место.
— Значит так, — сказала она ровно. — Ты сейчас выходишь из моего салона. И больше сюда не приходишь. Всё, что ты хочешь сказать — через адвоката. А я… — она улыбнулась, но улыбка была как стекло, — а я впервые в жизни порадуюсь, что документы у меня в порядке.
— Гал…
— И ещё. — Она наклонилась чуть ближе. — Ты когда угрожаешь, ты хотя бы смотри, чтобы у тебя руки не дрожали. Это смешно.
Он стоял секунду, потом резко развернулся и вышел. Дверь хлопнул он уже в зале — демонстративно, чтобы слышали люди. Ирина Львовна, конечно, слышала.
Когда Галина вернулась к креслу, Ирина Львовна сказала, не поворачивая головы:
— Галя… вы простите, я не лезу, но… он у вас какой-то… очень уверенный.
— Он давно тренируется на моих переводах, — спокойно ответила Галина. — Там мышцы.
— Мышцы, да, — вздохнула Ирина Львовна. — Только обычно такие мышцы на чужих плечах растут.
Галина взяла фен и включила. Шум был нужен не для работы — для того, чтобы не слышать, как внутри поднимается злость. Злость была горячей и ясной: он не просто пользовался. Он ещё и решил, что может на этом строить требования.
И где-то на дне этой злости шевельнулась мысль: «Если он так уверен… значит, там есть что-то ещё».
Через два дня Галина села вечером за кухонный стол — тот самый «для признаний» — и открыла папку с документами. Она делала это всегда аккуратно, почти педантично. Не потому что была занудой — потому что жизнь её научила: если ты всё держишь в голове, однажды там кончится место.
Квартира была её — это правда. До брака. С оформлением. С правильными датами. Тут Константину ловить было нечего, и он это знал. Но его уверенность в подсобке не была просто бравадой. Он не из тех, кто рискует без подсказки. Значит, подсказали. Значит, придумали схему.
Телефон лежал рядом, и Галина открыла приложение банка ещё раз — уже не на «переводы», а на историю операций по бизнес-счёту. Там было всё прозрачно: поступления, оплата аренды, закупки, зарплаты. И вдруг — две операции, которые она раньше не замечала. Небольшие, но странные: «оплата услуг», «консультация». По десять и двенадцать.
«Консультации» она любила только в одном формате: когда клиентка рассказывает про мужа и одновременно выбирает оттенок. А тут — какие-то «услуги». На кого?
Она нажала — и увидела получателя. Фамилия была знакомая. Настолько знакомая, что стало неприятно: юрист, которого Мария Ивановна «знала по дому». Тот самый, который однажды приходил «просто поговорить», когда у Светы был очередной «вопрос с документами».
Галина медленно положила телефон. Сидела и смотрела на стол, как будто стол мог подсказать. Потом набрала Лиду — мастера по ногтям, у Лиды был талант знать всё про всех. Это не сплетни — это бытовая разведка.
— Лид, — сказала Галина тихо, когда та ответила, — ты помнишь, у нас Костя летом просил доступ к бизнес-банку? Типа «посмотреть отчёты», потому что «надо порядок»?
— Помню, — бодро сказала Лида. — Он ещё сидел в углу, как начальник, и всем мешал. Я ему тогда говорила: «Кость, хочешь порядок — начни с носков». Он обиделся.
— Он заходил куда-то? — спросила Галина.
— Да он там что-то клацал. Говорил: «Я вам оптимизирую». Я думала, он просто умничает.
Галина закрыла глаза.
— Лид… а ты случайно не видела, он документы какие-то фотографировал? Или подписи…?
— Галь, — Лида снизила голос, — ты меня пугаешь. Но… он просил ручку. И какой-то лист распечатывал. Я ещё сказала: «У нас салон, а не офис». А он: «Мне надо по-быстрому». И ушёл с листом.
Галина почувствовала, как внутри всё стало холодным. Не страх — злость. Чистая.
— Лид, спасибо, — сказала она. — Завтра поговорим.
Она повесила трубку и сразу же открыла ноутбук. У неё была привычка: если что-то не так — фиксируй. Она проверила почту салона. В поиске набрала фамилию того юриста. Нашла письмо. Два письма. Первое — «согласование договора». Второе — «подтверждение заявки».
Заявка. На что?
Галина открыла второе письмо. Там было сухо и канцелярски: «Ваша заявка на подключение услуги…». Дальше — мелкий текст. И цифры. И слова «кредитная линия».
Галина сидела и читала, как будто это не про неё. Кредитная линия на бизнес. Под оборот. С лимитом, который был не «страшный», но вполне ощутимый. И главное — подключена.
Она резко встала, прошлась по кухне, остановилась у окна. За окном светились окна соседей: кто-то смотрел сериал, кто-то жарил что-то на сковороде, кто-то ругался тихо. Обычная жизнь. В обычной жизни не должно быть такого: чтобы муж за твоей спиной подключал тебе «услуги», чтобы потом иметь рычаги.
«Вот почему он уверенный», — подумала Галина. — «Он решил, что я теперь в долгу у него. Или у банка. А он — спаситель».
Она не закричала. Не разнесла кухню. Она сделала то, что всегда делала в трудные моменты: начала действовать.
На следующий день она поехала к своему бухгалтеру — нормальной женщине, которая говорила правду, даже если правда неприятная.
Бухгалтер — Татьяна Викторовна — встретила её без улыбок, но с сочувствием в голосе, которое нельзя купить.
— Галя, садись. Ты мне написала «срочно». Что там?
Галина положила на стол распечатки.
— Смотри. Это что?
Татьяна Викторовна надела очки, прочитала, постучала ногтем по листу.
— Это подключение кредитной линии. Кто это подписал?
Галина молча посмотрела на неё.
Татьяна Викторовна вздохнула.
— Я так и думала. Галя, тут электронная подпись. Доступ к ней кто имел?
— Я и… — Галина сделала паузу. — И Костя. Он летом «оптимизировал». Чтоб ему икалось, прости господи.
— Галя, — спокойно сказала Татьяна Викторовна, — не ругайся. Сейчас руганью не лечится. Надо отключать, фиксировать и писать заявление. И ещё — юридически: кто распоряжался, кто давал доступ. У тебя есть доказательства?
— Есть письма. Есть операции «консультаций». Есть Лида, которая видела распечатки.
— Тогда слушай меня внимательно, — сказала Татьяна Викторовна, и голос у неё стал как стальной. — Ты сейчас идёшь и меняешь доступы. Все. Пароли, подписи, всё. Потом — в банк. Потом — к юристу, но не к их. К своему. И главное: ты ему ничего не говоришь, пока не соберёшь пакет. Поняла?
Галина кивнула. Внутри у неё был вихрь, но снаружи — спокойствие. У неё всегда так: когда страшно, она становится собраннее.
— И ещё, — добавила Татьяна Викторовна. — Ты же понимаешь, это обман. Не «семейные сложности». Это уровень повыше. Тут уже не «поговорить».
Галина горько усмехнулась.
— Да я уже поняла. У нас, оказывается, не семья была. У нас был проект.
Константин пришёл вечером. Не позвонил. Просто открыл дверь своим ключом — привычка хозяина. Галина заранее поменяла замок. Он подёргал ручку, постоял, потом позвонил. Долго. Как человек, который уверен: ему обязаны открыть.
Галина открыла не сразу. Не из игры — из расчёта. Ей нужно было увидеть его лицо, когда он поймёт, что всё: доступ закрыт. И к двери, и к ней.
Константин стоял с пакетом в руках, будто принёс продукты. В пакете торчал батон и какая-то колбаса — жест «я заботливый». У него всегда были жесты вместо поступков.
— Ты что, замок поменяла? — сказал он, входя, и сразу повысил голос, чтобы с ходу занять позицию. — Ты вообще нормально?
— Нормально, — ответила Галина. — У меня дома безопасность. А в последние месяцы у меня тут было как в проходном дворе.
— Это мой дом тоже! — выпалил он. — Я тут жил!
— Жил, — кивнула Галина. — Как квартирант без оплаты. Только ещё и с претензиями.
Он прошёл на кухню, кинул пакет на стол.
— Я принёс поесть. Я хотел по-человечески.
— По-человечески ты бы хотел, если бы пришёл и сказал: «Галя, я накосячил». — Галина села напротив. — А ты пришёл с батоном. Батоном ты проблемы не закрываешь.
Константин сжал губы.
— Ты злая стала.
— Я стала внимательная. — Галина положила на стол распечатку. — Это что?
Он посмотрел. Лицо у него изменилось — на секунду. Ровно на ту секунду, когда человек понимает: его поймали. Потом он собрался и надел маску уверенности.
— А, это. Я же говорил, что оптимизировал. Это для бизнеса. Нормальная штука.
— Ты подключил кредитную линию на мой бизнес. Без моего согласия. С моей подписью. — Галина говорила медленно, как будто вбивала гвозди. — Ты понимаешь, что это не «штука»?
— Да ладно, не драматизируй. Там никто ничего не брал. Это просто на всякий случай.
— На чей случай? На случай, если я перестану «скидывать»? — Галина наклонилась вперёд. — Ты хотел сделать так, чтобы у меня не было выбора?
Константин резко отодвинул стул.
— Ты вообще слышишь себя? Это всё ради нас! Я хотел… я хотел, чтобы мы расширились. Вторую точку открыть. Ты же сама говорила…
— Я говорила «когда накопим». А ты сделал «когда обманем». — Галина посмотрела прямо. — И не ври мне, что «никто не брал». Я вижу операции «консультаций» твоего юриста. Твоего семейного. Ты платил ему с моего счёта.
Константин поднял руки, будто защищался.
— Я платил, потому что ты бы не согласилась! Ты бы опять начала: «не надо», «опасно». Ты всегда тормозишь.
— Я торможу? — Галина усмехнулась. — Я — тормоз? Костя, я — двигатель. Я тебя тащила, твою маму, твою сестру, твою невестку. А ты решил, что можешь ещё и рулить.
Он вдруг стал тихим. Это было хуже, чем крики.
— Ты думаешь, тебе без меня будет лучше? — сказал он. — Ты думаешь, ты такая сильная? Да ты просто боишься быть одной.
Галина почувствовала, как в груди поднимается горячее. Но она не дала себе сорваться. Она давно поняла: когда ты кричишь, ты отдаёшь человеку власть над собой.
— Я не боюсь быть одной, — сказала она. — Я боюсь быть с человеком, который меня продаёт за «семью».
— Никто тебя не продаёт! — взорвался он. — Это ты всё придумала! Ты просто… ты просто не умеешь жить в нормальной семье! У тебя всё по контракту! Всё по расписанию! Ты… ты холодная!
Галина откинулась на спинку стула.
— Холодная — это когда тебе смешно, что про твою жену говорят, как про «ресурс». Холодный — это ты, Костя. Ты умеешь быть тёплым только когда тебе надо.
Он тяжело дышал. Потом резко сказал:
— Мама права. Ты неблагодарная.
Галина улыбнулась. И эта улыбка была последней каплей и последней точкой.
— Благодарная я была семь лет, — сказала она. — Я платила, терпела, улыбалась. Я слушала ваши разговоры. Я делала вид, что не вижу, как у Светы «временно» появляются новые вещи, когда у меня «временно» исчезают деньги. Я делала вид, что не вижу, как ты при каждом моём успехе говоришь «тебе проще».
Она поднялась, достала из папки ещё один лист и положила перед ним.
— Вот заявление на развод. И вот — уведомление в банк, что доступ к подписи был использован не мной. Я это уже запустила. И ещё — список вещей, которые ты можешь забрать. Завтра. В присутствии свидетеля. Без спектаклей.
Константин побледнел.
— Ты… ты что, решила меня посадить?
— Я решила себя спасти, — спокойно ответила Галина. — И это не «посадить». Это называется «последствия».
Он схватил бумагу, пробежал глазами, швырнул обратно.
— Ты пожалеешь. Ты без меня…
— Я без тебя уже, — перебила Галина. — Просто ты пока не понял.
Он стоял, как будто хотел сказать что-то страшное, но слова не нашли выхода. Он сделал шаг к двери, потом остановился.
— Ты думаешь, ты победила? — тихо спросил он.
Галина посмотрела на него устало — не с торжеством, а с ясностью.
— Это не победа, Костя. Это конец сделки, в которой я была единственным инвестором.
Он ушёл. На этот раз — без хлопка. Он понял, что хлопок ничего не решит.
Галина осталась на кухне одна. Села. Положила ладони на стол. И впервые за долгое время почувствовала: воздух в квартире принадлежит ей.
Через неделю пришла Мария Ивановна. Не позвонила — как всегда. С порога начала тоном человека, который пришёл восстанавливать справедливость.
— Галя, ты что творишь? — сказала она, даже не разуваясь как следует. — Ты в своём уме? Ты Костю довела! Он как ходит — как тень! Ты довольна?
Галина спокойно посмотрела на свекровь.
— Проходите на кухню. Или вы только на пороге умеете говорить?
— Я в гости не пришла, — отрезала Мария Ивановна. — Я пришла разобраться. Ты позоришь нашу семью. Ты выносишь сор из…
Галина подняла ладонь.
— Не надо поговорок. У меня с поговорками плохие отношения: ими обычно прикрывают хамство. Садитесь.
Мария Ивановна села, выпрямилась, будто на собрании.
— Костя сказал, ты его выгоняешь. Ты документы какие-то собрала. Ты что, решила его по миру пустить? Он же муж. Он же с тобой был, когда ты…
— Когда я что? — спокойно спросила Галина.
Мария Ивановна замялась. Ей надо было сказать что-то такое, что уколет, но не слишком явно. Она любила вот этот стиль: намекнуть.
— Когда ты начинала, — сказала она. — Он тебя поддерживал.
Галина усмехнулась.
— Поддерживал — это когда человек берёт на себя часть нагрузки. А Костя поддерживал так: говорил «молодец» и ел ужин.
Мария Ивановна вспыхнула.
— Ты неблагодарная! Ты всегда была… — она запнулась, подбирая слово, —… с гонором. Думаешь, если у тебя салон, ты теперь выше?
— Я не выше, — сказала Галина. — Я просто больше не внизу.
Свекровь подалась вперёд.
— Слушай меня. Ты обязана помочь. Косте надо где-то жить. И вообще, ты должна помнить, что семья — это…
— Семья — это уважение, — перебила Галина. — А вы меня уважаете?
Мария Ивановна фыркнула.
— Мы тебя приняли!
— Вы меня использовали, — спокойно сказала Галина. — И это разные слова.
— Да ты… — свекровь подняла голос. — Ты всегда хотела семью! Ты сама липла к нам! Тебе нравилось быть нужной!
Галина почувствовала, как внутри шевельнулось что-то старое — желание оправдываться. Она даже почти открыла рот. Но вовремя остановилась.
— Да, — сказала она. — Мне нравилось быть нужной. Потому что я думала, что «нужная» — это почти «любимая». А оказалось — «удобная».
Мария Ивановна побледнела.
— Ты обвиняешь нас?
— Я называю вещи, — сказала Галина. — И ещё. Ваш сын подключил кредитную линию на мой бизнес без моего согласия. Это не «семейные дела». Это обман. И я не буду это проглатывать.
Свекровь на секунду замерла. Потом выдала то, что обычно выдаёт человек, которому нечем крыть: пошла в нападение.
— Он ради вас старался! Ради будущего! А ты… ты всё рушишь! Ты разрушительница!
Галина посмотрела на неё спокойно и вдруг почувствовала смешное: как будто Мария Ивановна пришла в салон требовать бесплатный маникюр, а ей впервые сказали «прайс на стене».
— Мария Ивановна, — сказала Галина мягко, даже почти вежливо, — вы привыкли, что я молчу и плачу. А я больше так не буду. И Костя пусть устраивает свою жизнь сам. Вы же его так любите — вот и поддержите. Реально, а не словами.
— Ты жестокая, — прошипела свекровь.
— Я справедливая, — ответила Галина. — Жестокими были вы, когда смеялись надо мной в коридоре.
Мария Ивановна встала.
— Я всё Косте расскажу, — сказала она, будто это угроза века.
— Расскажите, — кивнула Галина. — Только пусть он добавит, что я теперь читаю документы. А не только чужие эмоции.
Свекровь ушла, хлопнув дверью всё-таки — за двоих. Галина осталась на кухне и вдруг рассмеялась. Не истерично. Просто — легко. Потому что наконец-то поняла: их власть держалась на её молчании. А молчание закончилось.
Через несколько дней Константин попытался сыграть по-другому. Он позвонил поздно вечером, голос сделал мягким — «я исправился».
— Гал, — сказал он тихо, — давай поговорим нормально. Без юристов. Ты же знаешь, я не враг тебе.
Галина сидела на диване с ноутбуком, на экране были выписки, письма, подтверждения. Тишина в квартире была рабочей: не пустой, а собранной.
— Костя, — сказала она спокойно, — ты мне не враг. Ты просто человек, который решил, что моя жизнь — это ресурс.
— Ты опять за своё, — вздохнул он. — Ну я же объяснял: я хотел как лучше.
— Ты хотел, чтобы у тебя был рычаг, — сказала Галина. — И ты хотел, чтобы я не могла сказать «нет».
Он помолчал. Потом резко сменил тон.
— А ты знаешь, что твои девочки в салоне про тебя говорят? — спросил он. — Что ты стерва. Что ты всех строишь. Думаешь, они тебе верны?
Галина усмехнулась.
— Ты решил меня запугать сплетнями? Это мило. Я каждый день слушаю сплетни людей, которые всё равно приходят ко мне, потому что им надо. А мне… мне теперь надо только одно: чтобы у меня не было дома человека, который мне угрожает.
— Я не угрожаю!
— «Ты пожалеешь», — напомнила Галина. — Это было мило. Почти романтично.
Константин зашипел в трубку:
— Ты думаешь, ты такая умная? Ты думаешь, ты всё перекрыла? А ты уверена, что ты всё видела?
Галина насторожилась.
— Что ты имеешь в виду?
Он вдруг хмыкнул.
— Ничего. Просто подумай. У тебя бизнес. У тебя бумаги. Мало ли.
И отключился.
Галина положила телефон и почувствовала, как внутри снова поднимается холод. Она не любила угрозы — они всегда означают, что человек готов на гадость.
Она не стала паниковать. Она сделала то, что делала в последние недели постоянно: проверила. Всё. Почту. Банк. Счета. Доступы. И нашла то, что сначала показалось мелочью: уведомление от арендодателя помещения салона.
«По вашему запросу изменены реквизиты для оплаты…»
Галина замерла.
Запросу? Какому запросу?
Она открыла письмо и увидела: реквизиты поменяли на другой счёт. На имя… Константина.
Галина даже не сразу смогла вдохнуть. Это было настолько нагло, что мозг отказывался верить.
То есть он решил не просто «подключить услугу». Он решил перехватить оплату аренды. Чтобы салон «вдруг» стал должником. Чтобы её прижать. Чтобы потом прийти героем: «Ну я же говорил, без меня ты не справишься».
Галина медленно выдохнула. И вдруг почувствовала, как в ней поднимается не страх — ярость. Чистая, точная, как линия разметки на дороге: по ней идёшь и не сворачиваешь.
Она тут же набрала арендодателя. Ночь. Не ответит. Ладно.
Она набрала Татьяну Викторовну. Та ответила сонно, но через пять секунд уже была бодра.
— Галя, — сказала бухгалтер, — спокойно. Это уже серьёзно. Это уже не «семейные разборки». Завтра утром — сразу к арендодателю, с документами. И параллельно — заявление. И ещё: снимай скриншоты, фиксируй всё. Всё, что можешь.
Галина сидела и делала скриншоты. Руки у неё не дрожали. В голове было одно: «Ты решил играть грязно? Ну давай. Я умею оттирать грязь. Это моя профессия — делать красиво там, где было запущено».
Утром Галина приехала к арендодателю — мужчине лет пятидесяти, который любил говорить «я вне конфликтов», но деньги любил больше.
— Галина Сергеевна, — начал он, — мне пришёл запрос… Я думал, это вы…
— Это не я, — сказала Галина и положила на стол распечатки, скриншоты и заявление. — Вот мои документы. Вот мои подписи. Вот мой договор. А вот — попытка подмены. И если вы хотите оказаться в этой истории третьим лицом — это ваш выбор. Но тогда у нас будет не разговор, а процесс. А я, поверьте, в процессах сейчас в хорошей форме.
Мужчина посмотрел на бумаги, побледнел и сразу стал очень вежливым.
— Нет-нет, конечно, мы всё вернём. Это… это недоразумение.
— Это не недоразумение, — спокойно сказала Галина. — Это обман.
Через два часа реквизиты вернули. Через день банк подтвердил отключение кредитной линии. Через неделю юрист Галины подготовил пакет. Константин сначала пытался торговаться, потом угрожать, потом жаловаться через мать, потом приходить «по-хорошему». Но «по-хорошему» он умел только тогда, когда ему было выгодно.
В день, когда он пришёл за вещами, Галина стояла в прихожей спокойно. Рядом была Лида — в качестве свидетеля, с лицом человека, который готов морально разорвать любого, кто скажет лишнее.
Константин осмотрел квартиру — будто хотел запомнить, что теряет.
— Всё-таки ты… — начал он. — Ты могла бы…
— Я могла бы ещё лет пять платить и улыбаться, — перебила Галина. — Но я выбрала другую жизнь.
Он взял пакеты, молча. Уже без спектакля. На пороге остановился, повернулся.
— Тебе не будет стыдно? — спросил он тихо. — Перед людьми? Перед собой?
Галина посмотрела на него внимательно.
— Мне было стыдно, когда я понимала, что меня используют, и всё равно соглашалась. Вот это было стыдно. А сейчас — нет.
Он ушёл. И в квартире стало тихо.
Тишина была сначала непривычной — как новая обувь: вроде удобная, но пока чувствуешь. Потом стала родной.
Через пару дней позвонила Лена — соседка по даче. У Лены был голос человека, который всегда знает, что делать с огородом и с жизнью.
— Галка, — сказала Лена, — у тебя участок зарос. Поехали на выходных. А то ты там потом будешь одна ковыряться и материться.
— Я и так материлась последние годы, — усмехнулась Галина. — Просто не на землю.
— Вот и отлично. Земля хоть честная. Если не полешь — она тебе сразу скажет.
В субботу они поехали. Пригород был обычный: электричка, пакеты, люди с рассадой, разговоры про «всё дорожает». Домик у Галины был старенький, но свой. Крыльцо косое. Забор требует рук. Но воздух там был другой — не городской, не «вечно кто-то чего-то хочет», а простой.
Лена оглядела участок и прыснула:
— Ну ты даёшь. Тут можно кино снимать про заброшенную цивилизацию.
— Это не заброшенная цивилизация, — сказала Галина, глядя на траву. — Это я просто наконец перестала обслуживать чужие потребности. Вот и всё.
Они работали, потом сидели на крыльце с чаем. Галина держала кружку двумя руками — как будто грелась не только от напитка, но и от мысли, что теперь никто не придёт и не скажет: «Скинь ещё».
Лена посмотрела на неё внимательно.
— Ты как?
Галина подумала. И вдруг поняла, что внутри у неё есть то самое чувство, которое она раньше искала во «входе в семью». Только это чувство было не от людей, которые берут. Оно было от себя.
— Я как человек, который вылез из чужой системы, — сказала она. — И теперь учится жить без ежемесячных взносов за право называться «своей».
Лена кивнула, не задавая лишних вопросов.
— Ну и правильно. Ты, Галь, не железная. Но ты крепкая.
Галина усмехнулась:
— Крепкая — потому что долго была удобной. Удобство, оказывается, тренирует выносливость.
Она посмотрела на домик, на облезлую краску, на старую лавку.
— Перекрашу всё, — сказала она. — Сделаю нормальным. Честным. Без попыток казаться.
Лена фыркнула:
— В какой цвет?
Галина задумалась на секунду и улыбнулась — впервые за долгое время так, чтобы улыбка дошла до глаз.
— В цвет, который не требует оправданий.
И в этот момент Галина почувствовала: драматизм закончился не красивым примирением и не победным пафосом. Он закончился тихо, по-взрослому. Как заканчиваются неправильные сделки — когда ты наконец забираешь подпись обратно себе.
Конец.