Прогулка седьмая из цикла «Счастье в Чащобах», в которой старый друг принёс с собой не только цветы, но и тишину, а Мила впервые увидела, что даже самые сильные иногда просто нуждаются в том, чтобы кто-то посидел рядом
Берен появился на закате. Мы с Милой как раз собирались пить чай на крыльце, как вдруг из леса вышел он. Не верхом, не с отрядом — один, пешком, с небольшим мешком за плечами и таким лицом, что я сразу отставил кружку.
Мила тоже почувствовала. Она замерла, глядя на высокого воина в походном плаще, на его усталые глаза и руки, которые, казалось, ещё помнили меч.
— Бриль, — сказал Берен, останавливаясь у крыльца. Голос у него был хриплый, будто он долго молчал. — Пустишь?
— Садись, — я подвинулся, освобождая место на ступеньке. — Мила, это Берен. Тот самый, с Багровых Равнин.
Мила кивнула, но ничего не сказала. Она вообще умела чувствовать, когда слова не нужны.
Берен сел. Тяжело, всей тяжестью своего уставшего тела. Положил мешок рядом и уставился куда-то в темнеющий лес.
Мы сидели молча. Минута, две, пять. Я не спрашивал. Он не рассказывал. Мила сходила в дом и вернулась с тремя кружками чая. Поставила одну перед Береном. Он взял, обжёг пальцы, но не обратил внимания.
— Тяжёлый был поход? — спросил я тихо.
Берен кивнул.
— Потерял троих, — сказал он после долгой паузы. — Молодых. Совсем мальчишек. Я их вёл. Я не уберёг.
Мила замерла. Я положил руку ему на плечо.
— Они знали, на что идут, — сказал я. — Коррагеты всегда знают.
— От этого не легче, — Берен покачал головой. — Знать и быть готовым — разные вещи. Я видел их глаза перед боем. Они боялись. Но пошли. И не вернулись.
Он замолчал. Потом полез в мешок и достал что-то, завёрнутое в тряпицу. Развернул — там были цветы. Сухие, полевые, простые.
— Это с Равнин, — сказал он. — Хотел подарить. Не знаю зачем. Просто... они красивые. А вокруг всё красное от крови. Захотелось принести что-то живое.
Мила взяла цветы, осторожно, будто они могли рассыпаться. Посмотрела на Берена. Потом встала, ушла в дом и вернулась с вазой. Поместила цветы в воду, поставила на крыльцо между нами.
— Будут жить, — сказала она просто. — Если за ними ухаживать.
Берен посмотрел на неё. Впервые за весь вечер — по-настоящему.
— Ты его жена? — спросил он.
— Да, — кивнула Мила.
— Повезло ему, — сказал Берен. И вдруг улыбнулся. Чуть-чуть, но улыбнулся. — Ты тоже цветы любишь?
— Люблю. У нас целый сад. Бриль сажает, я поливаю.
— У меня тоже был сад, — сказал Берен тихо. — Давно. Ещё до того, как я стал воином. Мать растила. Потом война пришла, и всё сгорело. Я тогда поклялся, что когда-нибудь посажу новый.
— Посадишь, — сказал я. — Я помогу.
Мы сидели до темноты. Берен рассказывал о своих мальчишках — о том, как они смеялись, как боялись, как мечтали вернуться домой. Мила слушала и иногда подливала чай. А я просто был рядом.
Перед сном Берен вышел во двор. Долго стоял, глядя на звёзды. Я подошёл.
— Ты как? — спросил я.
— Легче, — ответил он. — Не знаю почему. Я ничего не решил, ничего не понял. А легче.
— Это Мила, — сказал я. — Она так умеет. Просто быть рядом и делать чай.
— И ты умеешь, — сказал Берен. — Спасибо, что пустил.
— Ты всегда здесь будешь желанным, — ответил я. — Помни об этом.
Утром он ушёл. Так же тихо, как появился. На столе осталась записка: «Цветы оставляю вам. Пусть растут. А я пойду сажать новые. Берен».
Мила долго смотрела на цветы. Потом сказала:
— Знаешь, Бриль, я теперь понимаю, почему ты столько лет путешествовал. У тебя там, в мире, столько друзей, которым нужен просто кто-то рядом.
— У нас, — поправил я. — Теперь у нас.
Она улыбнулась и пошла поливать сад. А я достал из кармана маленький сухой цветок, что обронил Берен, и положил в коробочку с другими сокровищами.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленький сухой цветок с Багровых Равнин. Берен обронил его, когда доставал букет. Я подобрал незаметно. Такие цветы не вянут по-настоящему — они просто становятся памятью. О тех, кто пал. О тех, кто остался. И о том, что даже после самой страшной битвы можно посадить новый сад. Если рядом есть те, кто поможет поливать.