— Ты или сейчас скажешь своей маме “нет”, или я скажу “прощай”.
— Лена, ну чего ты с порога… — Дмитрий стоял в коридоре в домашних штанах, заспанный, будто его только что вынули из тёплой воды и поставили на холодный кафель.
— Я не “с порога”. Я уже третий год так. Просто сегодня, видимо, у меня кончились внутренние батарейки.
— Да она же… — он почесал затылок. — Она на минутку.
— На минутку она в твою жизнь заходит, Дим. А в мою — как к себе. И потом уходит, оставляя меня в этой минутке жить неделю.
Домофон коротко звякнул — как щелчок по нервам. Снизу кто-то нетерпеливо нажал ещё раз. Февраль в Подмосковье был не про снег и сказку, а про мокрые сапоги, серое небо и подъезды, где пахнет то кошками, то чужими куртками. Елена стояла босиком на коврике у двери и чувствовала: сейчас её опять начнут “устраивать”.
— Кто там? — спросила она, хотя знала ответ.
Дмитрий уже протянул руку к трубке.
— Не трогай, — сказала Елена тихо. — Просто не трогай.
— Лен…
— Не “Лен”. Не сегодня.
Дмитрий всё равно нажал. Как всегда: сначала послушаться глазами, потом сделать по-своему руками.
— Алло.
Снизу, ровным голосом, в котором не было просьбы, а было распоряжение:
— Димочка, открой. Я подняться должна.
— Мам, мы сейчас…
— Открой, сказала. Я с документами. И не надо там спектаклей.
Елена отвернулась и пошла на кухню. Не хлопнула дверью, не бросила ничего — просто ушла, потому что если останется в коридоре, скажет лишнее и потом сама себя не узнает.
Кухня у неё была маленькая, обычная. Старая плита, чайник, который уже давно надо менять, холодильник с магнитами — из поездок, из каких-то смешных мест, откуда она привозила не вещи, а доказательства, что жизнь бывает другой. На столе лежали квитанции: коммуналка, интернет, какая-то бумага от управляющей. И сверху — письмо из банка, которое Дмитрий “потом посмотрит”.
— Лена, — Дмитрий вошёл следом и сразу заговорил шёпотом, будто в квартире можно говорить громко только его матери. — Ну она правда на минуту.
— Ты мне сейчас объясняешь, почему ты открыл дверь? — Елена повернулась. — Или ты мне объясняешь, почему ты не умеешь её не открыть?
— Ты утрируешь.
— Я не утрирую, Дим. Я уточняю.
В дверь позвонили уже сверху: коротко, уверенно, два раза. Потом ручка дёрнулась — она действительно считала себя имеющей право.
— Лена! — Дмитрий дернулся. — Не надо вот это…
— “Вот это” — что? — Елена приподняла подбородок. — Я здесь живу. Я здесь плачу. Я здесь работаю. Я здесь, прости, даже ремонт тянула, пока ты “между” был. “Вот это” — это моя жизнь.
— Ты всё время как будто считаешь… — Дмитрий замялся.
— Как будто считаю что?
— Ну… что ты одна.
— Потому что я и есть одна, когда дело доходит до реальных решений. Ты появляешься только когда надо сгладить и сделать вид, что ничего не произошло.
Дверь открылась. В коридор вошла Галина Петровна — плотная, собранная, в пальто не по погоде и с пакетом, в котором шуршали продукты. Лицо у неё было как у человека, который пришёл “в учреждение”.
— Доброе утро, — сказала она так, будто сама решила, что оно доброе. — О, Лена тоже дома. Отлично.
— Я не “тоже”. Я здесь живу. — Елена даже не улыбнулась.
— Живёшь, живёшь. — Галина Петровна прошла мимо и сразу на кухню, как по навигатору. — Дим, поставь чайник.
Дмитрий автоматически потянулся к чайнику. Руки у него работали быстрее головы.
— Галина Петровна, — сказала Елена, — вы пришли “на минуту с документами”, а командуете, как будто у вас смена в столовой.
— Я командую? — свекровь повернулась. — Я просто говорю, как правильно. В семье порядок должен быть.
— Порядок — это когда спрашивают. А не когда объявляют.
Галина Петровна поставила папку на стол. Папка была из тех, что покупают “чтобы всё было серьёзно”. Она открыла её аккуратно и достала несколько листов.
— Вот. — Она ткнула пальцем. — Тут нужно просто подписи поставить. Ничего страшного.
Елена не взяла листы.
— А что это?
— Техническое. Чтобы потом проблем не было.
— “Техническое” — это когда лампочку меняют. А бумага — это уже не лампочка.
Дмитрий наклонился, посмотрел.
— Мам, это что?
— Это доверенность. — Галина Петровна произнесла слово спокойно, будто “доверенность” — это компот. — На представление интересов. На всякий случай.
— На какой “всякий”? — Елена села напротив и не отвела взгляд. — Всякий — это кто? Я?
— Лена, давай без истерик. — Галина Петровна подняла ладонь. — Я не для тебя. Я для сына. Ему надо иметь возможность решать вопросы.
— Он может решать вопросы и без ваших “на всякий”. Он просто не решает.
— Потому что ты его подавляешь.
— Я его кормлю, — сказала Елена. — И квартиру эту держу. И кредит, который он “почти закрыл”, тоже я держу.
Дмитрий вздрогнул:
— Лен, не надо про кредит.
— А про что? — Елена повернулась к нему. — Про что “надо”? Про то, как ты обещал, что с зарплаты погасишь, а потом оказалось, что “там задержали”? Про это не надо?
— Лена, — Галина Петровна резко, — ты с ума сошла? Ты при мне такие вещи…
— А при вас можно только хвалить, да? — Елена коротко усмехнулась. — При вас можно только: “Галина Петровна, вы мудрая, вы лучшая, вы всё знаете”.
— Я знаю. — свекровь даже не смутилась. — И я вижу, что вы живёте неправильно.
Елена наклонилась ближе к папке.
— Так. Давайте по буквам. Это доверенность — на что?
— На право представлять интересы Дмитрия по вопросам собственности.
— Чьей?
— Вашей общей.
— “Нашей общей” не существует. — Елена сказала это мягко, но так, что воздух стал плотнее. — Есть квартира, которую мне оставила бабушка. По документам — моя. И есть ваш сын, который здесь живёт.
— Вот именно! — Галина Петровна резко оживилась. — Он здесь живёт! Он муж! Он должен быть защищён.
— От кого? — Елена подняла брови. — От меня?
— От жизни! — свекровь ударила пальцем по столу. — Жизнь сейчас какая? Сегодня так, завтра иначе.
— Уточню: вы хотите, чтобы мой муж мог без меня решать вопросы по моей квартире?
— Ты сама сказала — вы семья.
— Я сказала другое. — Елена повернулась к Дмитрию. — Дим, ты знал про эту бумагу?
Дмитрий молчал.
— Дим. — Елена повторила. — Ты. Знал.
Он сглотнул и наконец выдавил:
— Мам сказала… что это просто… чтобы если вдруг…
— Чтобы если вдруг ты мог пойти и что-то сделать без меня. — Елена кивнула сама себе, как будто пазл сложился. — Понятно.
Галина Петровна подалась вперёд:
— Лена, ты не понимаешь. У вас отношения нестабильные. Тебе надо научиться уступать.
— “Уступать” — это когда люди договариваются. А это — когда вы обходите меня по-тихому.
— Никто тебя не обходил.
— Дмитрий, — Елена повернулась к нему снова, — ты мне когда собирался сказать?
— Я… — он покраснел. — Я хотел потом.
— “Потом” у тебя — это никогда.
Галина Петровна вспыхнула:
— Не смей так с ним! Он мужчина!
— Мужчина? — Елена рассмеялась коротко и горько. — Мужчина — это тот, кто способен сказать матери: “Мам, не лезь”. А не тот, кто прячет бумаги в папку и надеется, что жена не заметит.
Дмитрий поднял руки, как будто его сейчас арестуют:
— Лена, давай спокойно…
— Спокойно уже было. — Елена взяла папку и закрыла её. — Спокойно — это когда я молчала годами. А теперь у меня другое время.
Галина Петровна резко встала:
— Хорошо. Раз ты такая принципиальная, давай напрямую. Оформляйте квартиру на Дмитрия. Это будет правильно.
Елена медленно положила папку на стол.
— Нет.
— Почему? — свекровь прищурилась. — Ты не доверяешь мужу?
— Я вижу, как вы действуете.
— А ты кто такая, чтобы мне указывать?
— Я — хозяйка этой квартиры. И я — жена вашего сына. Но если вы сейчас продолжите, я останусь только первым.
Дмитрий тихо сказал:
— Мам… ну правда…
— Что “правда”? — Галина Петровна повернулась к нему. — Ты что, на её стороне?
Он замер — и снова этот его вечный взгляд в пол, как будто там написано правильное решение.
Елена встала.
— Всё. — И сказала Дмитрию ровно: — У тебя две минуты. Либо ты говоришь маме: “Мы сами решим, не лезь”. Либо я собираю вещи.
— Ты опять угрожаешь! — Галина Петровна вскинулась.
— Это не угроза. — Елена покачала головой. — Это инструкция по выживанию.
Дмитрий задышал чаще.
— Лена…
— Две минуты, Дим.
Галина Петровна резко взяла папку:
— Димочка, пошли. Не надо тут унижаться.
— Я никуда… — он начал, но голос пропал.
Елена посмотрела на него так, будто видела впервые: не злого, не плохого — просто бесконечно удобного для всех, кроме неё.
— Я пошла собирать, — сказала она и ушла в спальню.
Там стоял чемодан, который она когда-то покупала для поездок “чтобы развеяться”. Она открыла его и начала складывать вещи — не всё, только самое нужное. Тёплый свитер, документы, зарядки, ноутбук. Всё это делалось так буднично, что страшно: как будто уход — обычная задача, вроде “сходить в аптеку”.
В коридоре слышались голоса.
— Дима, ты понимаешь, что она тебя шантажирует? — Галина Петровна.
— Мам, она не… — Дмитрий.
— Она именно. Она всегда так. Она тебя ломает.
— Мам, давай не сейчас…
— А когда? Тебя без жилья оставят — тогда?
Елена остановилась с рубашкой в руках. “Без жилья.” Вот оно. Значит, они реально это обсуждали. Значит, “на всякий” — это план.
Она вышла с чемоданом.
— Всё, — сказала она спокойно. — Я уезжаю.
Дмитрий шагнул к ней:
— Лена, подожди.
— Куда подожди? — Елена посмотрела на него. — В “потом”?
— Я… я не хотел…
— Ты хотел удобства. Чтобы мама решала, а я терпела.
Галина Петровна расправила плечи:
— Ну и езжай. Раз такая гордая. Только потом не прибегай.
Елена кивнула:
— Не прибегу. И ещё. — Она повернулась к Дмитрию. — Я завтра же иду к нотариусу. И блокирую любые ваши “на всякий”.
— Лена…
— Не “Лена”. — Она улыбнулась холодно. — Дим, ты хороший. Но ты не мой человек.
Она вышла. Дверь закрылась тихо. Без спектакля. И от этого было ещё больнее.
— Она вернётся, — сказала Галина Петровна, когда дверь щёлкнула. — Такие всегда возвращаются.
Дмитрий не ответил. Он стоял и смотрел на замок так, будто тот был виноват.
— Димочка, — мать смягчила голос, — ну ты чего? Пойдём чай.
— Не хочу чай, — сказал он неожиданно громко.
— Что значит “не хочу”?
— Не хочу, мам. Вообще ничего не хочу.
Галина Петровна замерла.
— Ты на меня голос повышаешь?
— Я на себя его повышаю. — Дмитрий сел прямо в коридоре на тумбу. — Потому что я… я всё время молчал.
— Молчал — и правильно делал. Умный мужчина не лезет в бабские разборки.
— Это не “бабские”. — Дмитрий поднял глаза. — Это моя жизнь.
Мать вздохнула, пошла на кухню, начала разбирать пакет, будто действие спасает от разговора.
— Дима, ты устал. Завтра всё по-другому будет.
— Завтра будет развод, мам. — Он сказал это резко, как обухом. — Она не вернётся. Она не из тех, кто пугает.
Галина Петровна повернулась:
— Не драматизируй.
— Я не драматизирую. Я вспоминаю. — Дмитрий медленно встал и подошёл к столу. — Помнишь, как ты в детстве говорила: “Скажи правду, и будет легче”?
— Это я про школу говорила.
— А это та же школа, мам.
Он взял письмо из банка, которое валялось сверху квитанций.
— Ты знаешь, почему она про кредит сказала?
— Потому что она любит унижать.
— Потому что она платила. — Дмитрий провёл пальцем по строчке. — А я говорил, что “почти закрыл”.
Галина Петровна села.
— Ты что, в долгах?
— Я… — он замялся. — Я брал ещё один кредит.
— На что?
— На машину.
— На какую ещё машину? — мать повысила голос. — У тебя же есть…
— Это не машина. Это… — он вдруг выдохнул. — Это желание быть нормальным. Как у всех. Чтобы не стыдно было.
— И ты молчал?
— Да.
— И с неё деньги тянул?
— Я не тянул. Она сама…
— Вот! — Галина Петровна всплеснула руками. — Она сама! А теперь тебя обвиняет!
Дмитрий устало улыбнулся:
— Мам, ты слышишь себя? Это опять “она сама”. Ты всегда так. И я так.
Мать замолчала. Потом сухо спросила:
— Она подала на развод?
— Подаст. Уже сказала.
— И что ты будешь делать?
— Не знаю. — Дмитрий сел. — Но я впервые хочу сделать хоть что-то без твоего “я лучше знаю”.
Галина Петровна напряжённо сглотнула.
— Ты меня сейчас обвиняешь?
— Нет. Я себя обвиняю. Но ты тоже рядом стояла.
Елена жила у подруги в тесной двушке, где утром слышно, как соседка ставит чайник, и как по батарее кто-то стучит, требуя тишины в девять вечера. Февраль у них в городе — Мытищи, не центр, не деревня — был вязкий и грязный, и люди ходили с тем лицом, с каким ходят, когда устали от зимы и от себя.
Подруга говорила:
— Лен, ты правильно сделала.
Елена отвечала:
— Я не “правильно” сделала. Я просто перестала себя сдавать в аренду.
Подруга вздыхала:
— А если он одумается?
— Он не одумается, — говорила Елена. — Он “согласится”. А мне “согласившийся” не нужен.
Ей писал Дмитрий: сначала коротко, потом длиннее, потом снова коротко.
“Лен, поговорим?”
“Лен, я всё понял.”
“Лен, мама не виновата.”
Елена читала и не отвечала. Потому что каждое “я понял” у него всегда заканчивалось тем, что он снова ничего не делал.
Однажды пришло сообщение от неизвестного номера.
“Елена, это Галина Петровна. Надо встретиться. По делу.”
Елена сидела на кровати у подруги, смотрела на экран и думала: “Снова по делу. Всегда у них всё по делу. А я когда-нибудь буду просто жить?”
Она ответила:
“Пишите, какое дело.”
Ответ пришёл быстро:
“По квартире. Вы должны знать.”
Елена усмехнулась, но внутри всё сжалось. Вот оно — снова.
Она поехала. Не потому что хотела, а потому что устала жить в ожидании следующего удара.
Они встретились у МФЦ — там, где люди стоят за талончиками, как за шансом на нормальность. Галина Петровна уже была на месте, держала в руке папку, ту самую “серьёзную”.
— Лена, — сказала она без приветствий. — Я сделала так, как надо.
— Как вам надо?
— Как по справедливости.
Елена остановилась на расстоянии, не подходя близко.
— Я слушаю.
— Дмитрий врал тебе. — Галина Петровна сказала это резко, как будто выстрелила. — Он давно в долгах. Он брал кредит, потом ещё. Он мне тоже не говорил.
— Я знаю, что он врал, — спокойно ответила Елена. — Он всегда выбирал самый лёгкий способ — молчать.
Галина Петровна поморщилась:
— Ты не понимаешь…
— Я всё понимаю. — Елена кивнула. — Вы пришли сказать, что теперь “надо переписать”?
— Нет. — И вот тут свекровь впервые за весь их разговор сказала слово так, что в нём было не давление, а усталость. — Я пришла сказать, что я закрыла ему хвосты.
Елена прищурилась:
— Что вы сделали?
— Я продала свою дачу. — Галина Петровна опустила глаза. — Да, ту самую. И закрыла часть долгов. Остальное он будет платить сам.
— Зачем?
— Потому что иначе он бы полез к тебе. — Галина Петровна подняла взгляд. — И я бы… я бы опять пошла за ним. А я не хочу больше ходить по твоей жизни грязными сапогами.
Елена молчала.
— И ещё, — продолжила свекровь, — я отозвала все эти “доверенности”. Всё. Ничего без тебя он не сможет сделать.
— А вы смогли? — Елена спросила тихо. — Вы смогли наконец сделать не “как удобно”, а как правильно?
— Не радуйся. — Галина Петровна усмехнулась криво. — Я не стала святой. Я просто устала.
Елена вздохнула.
— И что вы хотите теперь?
— Ничего. — Свекровь пожала плечами. — Просто чтобы ты знала: я больше не приду без звонка. И я не буду тебя ломать.
— Поздно.
— Поздно, — согласилась Галина Петровна. — Но хоть так.
Елена смотрела на неё и думала: “Вот она — сильная женщина. Только сила у неё всегда была направлена не туда.”
— А Дмитрий где? — спросила Елена.
— Он дома. — Свекровь помолчала. — Он ждёт, что ты его простишь.
— А вы? — Елена посмотрела прямо. — Вы ждёте?
— Я? — Галина Петровна подняла подбородок. — Я уже ничего не жду. Я своё отждала.
Елена всё-таки зашла в квартиру — не как хозяйка, а как человек, который пришёл забрать остатки своей прошлой жизни. Дмитрий открыл быстро, будто стоял за дверью.
— Лен… — сказал он и замолчал, не зная, что дальше.
— Я пришла не ругаться. — Елена сняла обувь. — Я пришла поставить точку.
Он кивнул и отступил, пропуская.
— Я видел… — Дмитрий заговорил торопливо. — Я видел, что ты права. Я не буду оправдываться.
— Хорошо. — Елена прошла на кухню и села. — Тогда отвечай по-честному. Ты правда хотел оформить бумаги без меня?
— Я… — он покраснел. — Я боялся.
— Чего?
— Что ты уйдёшь.
— И поэтому решил подстелить себе соломку?
— Да.
— И ты понимаешь, как это называется?
— Понимаю. — Он опустил глаза. — Это предательство.
Елена кивнула, будто подтверждала собственные мысли.
— Вот. И тут всё заканчивается.
— Лен, я могу…
— Не надо “могу”. — Елена подняла ладонь. — Ты можешь только одно: жить дальше так, чтобы следующую женщину не сдавать маме в управление.
Дмитрий сглотнул:
— Мама закрыла долги. Я не просил.
— Я знаю. — Елена посмотрела на него внимательно. — И знаешь, что самое грустное? Она сделала шаг, а ты всё равно стоишь.
Он тихо спросил:
— Ты меня совсем не любишь?
— Я тебя любила. — Елена сказала это спокойно, без драматизма. — Но любовь — это не про “терпи”. Любовь — это когда двое держат дом. А у нас дом держала я одна.
Дмитрий попытался улыбнуться:
— Я… я учусь. Я сам стирал. Сам ходил в банк. Сам…
— Поздно. — Елена встала. — Учись дальше. Это полезно.
Он шагнул ближе:
— Можно я хотя бы буду звонить?
— Нельзя. — Елена посмотрела прямо. — Потому что ты будешь звонить не мне, а в прошлое. А я туда не возвращаюсь.
— Лен…
— Дим, — она взяла сумку, — спасибо за хорошее. И прощай за остальное.
Она подошла к двери, остановилась, сказала тихо, но так, что услышал он один:
— Я больше не хочу жить так, чтобы меня каждый день проверяли на удобство.
И вышла.
В конце февраля Елена вернулась в квартиру одна. Развод оформили без войны. Квитанции лежали на столе, как всегда, но теперь не было ощущения, что кто-то сейчас придёт и начнёт “как правильно”. Она поставила чайник, села на стул, посмотрела на дверь.
Телефон молчал. Домофон молчал.
И впервые за долгое время тишина не давила — она лечила.
Конец.