Предыдущая глава:
Сон у Ингрид был глубоким и тяжелым, без сновидений — сказывалась накопленная за дни болезни Ульфа усталость. Проснулась она не от холода и не от голоса, а от монотонного, ритмичного звука. Ших-ших… ших-ших… Это был скрип полозьев по плотному, подмерзшему насту.
Ингрид не сразу открыла глаза. Она чувствовала, что лежит на чем-то мягком, надежно укрытая тяжелой оленьей шкурой по самый подбородок. Снизу ощущалась легкая, едва заметная качка, будто она плыла по тихой реке. Когда она все же приоткрыла веки, перед глазами поплыло ослепительно синее небо.
Она лежала на волокушах.
Ингрид замерла, боясь шевельнуться. Она отчетливо помнила, как сидела у костра, как рассказывала про перья и беличьи хвосты, как уговаривала Ульфа лечь… А потом, видимо, тьма просто сомкнулась над ней. Ульф не разбудил ее. Он, этот упрямый великан, дождался рассвета, бережно перенес ее, спящую, на волокуши, обложил шкурами и теперь тащил на себе — и ее саму, и весь их нехитрый скарб.
«Как же я могла так крепко уснуть? — пронеслось в голове. — Даже не почувствовала, как он поднял меня». Ей стало немного неловко. В племени всегда учили быть полезной, а тут она лежала, как праздный груз, пока мужчина выбивался из сил. Она порывалась было окликнуть его, сесть, заявить, что она уже может идти сама, но… передумала.
Ингрид прикрыла глаза, решив еще немного притвориться спящей. Ей было до странности приятно это ощущение — быть под защитой, быть той, ради которой кто-то готов добровольно впрячься в лямки. Это было ново для нее. Всю жизнь она боролась за право просто стоять рядом, а теперь ей дарили право отдыхать.
Она видела широкую спину Ульфа. Его плечи мерно двигались, голова была чуть наклонена вперед — он шел спокойным, размеренным шагом опытного охотника, экономя силы. От его шапки и шкур на плечах поднимался едва заметный пар. Ингрид смотрела на него, и в груди разливалось тепло, которое грело лучше любого костра. «Мой Ульф, — думала она с тихой, нежной гордостью. — Ты и правда считаешь меня королевой. Даже если моя корона — это меховая шапка, а трон — старые волокуши». Она поняла, что ее смирение и согласие принять эту помощь — это тоже дар ему. Ему было нужно почувствовать себя ее силой, ее опорой. И она позволила ему это.
Погода стояла прекрасная. Солнце, поднявшееся над острыми зубцами хребта, заливало мир золотистым, искрящимся светом. Снег под полозьями не просто белел — он сверкал, как рассыпанные по земле мелкие камни-самоцветы. Ни единого порыва ветра.
Ингрид перевела взгляд на облака, которые застыли над вершинами. Одно было похоже на огромного белого медведя, другое — на перевернутую лодку. А прямо над ними, в немыслимой высоте, неподвижно завис орел. Он расправил крылья, ловя восходящие потоки воздуха, и казался маленькой черной точкой на фоне бесконечности. Ингрид следила за ним, и ей казалось, что она сама сейчас парит вместе с ним.
В голове крутились мысли о будущем. Где-то там, за этими перевалами, их ждет шаман. Что он скажет? Где они остановятся? Ингрид пыталась представить их будущий дом. Будет ли это землянка в лесу или чум на берегу горного озера? Она не знала. Но странное спокойствие не покидало ее. Глядя на ритмично движущуюся спину Ульфа, она знала одно: неважно, где они бросят свои кости. Главное, что судьба, которая вначале казалась ей мачехой, на самом деле вела ее за руку к этому мужчине.
Все, что было до этого — изгнание, холод, боль, — все это было лишь ценой за этот миг. За это небо, за этого орла и за это чувство абсолютной, непоколебимой уверенности в человеке, который сейчас тащит ее сквозь снега к новой жизни.
Ингрид вздохнула, глубже зарываясь носом в теплый мех шкуры. Она еще немного полежит. Пусть Ульф везет свою «королеву». Она заслужила этот покой, а он заслужил право оберегать ее. Впереди еще много трудных верст, но сегодня горы были милостивы, и душа Ингрид пела в унисон со скрипом волокуш.
Мерное покачивание волокуш убаюкивало. Ингрид щурилась от яркого солнца, разглядывая, как искры на снегу переливаются всеми цветами — от нежно-розового до пронзительно-голубого. Она была погружена в то редкое состояние, когда мысли текут лениво и плавно, словно весенний ручей под тонкой коркой льда. Где-то на самом краю зрения, среди хаотично разбросанных валунов и редких кустов стланика, мелькали какие-то тени. Сначала она подумала, что это просто солнечные зайчики или ее собственные ресницы, отяжелевшие от инея, создают такую иллюзию. А может, это были просто скальные выступы, мимо которых Ульф тащил свой груз.
Она видела одну такую тень слева — длинную, гибкую, скользнувшую за огромный камень. Потом еще одну, чуть впереди. Ингрид не встревожилась. В ее сознании, все еще окутанном негой и покоем, не было места страху. Она продолжала смотреть на парящего орла, гадая, видит ли он с такой высоты мелких лесных обитателей.
Но тени не исчезали. Напротив, они становились отчетливее и ближе.
Вдруг справа, всего в паре десятков шагов, из-за заснеженного холмика показалась острая серая морда с черным пятном носа. Затем — еще одна. Тени обрели плоть, обросли густой, жесткой шерстью и превратились в тяжелые, уверенные лапы, которые бесшумно ступали по насту, почти не проваливаясь.
Это были волки. Много волков.
Они не выли, не рычали. Они просто шли параллельным курсом, постепенно сжимая кольцо вокруг двух путников. Их было пять, нет — семь… Ингрид сбилась со счета, когда увидела, как из-за камней впереди выходят еще трое. Стая окружала их со всех сторон, действуя слаженно и жутко молчаливо.
Все спокойствие Ингрид испарилось в одно мгновение. Сердце испуганно екнуло и забилось где-то в самом горле. Она резко, одним рывком села на волокушах, отбрасывая в сторону тяжелую шкуру. Холодный воздух тут же обжег лицо, но она его не почувствовала.
Ульф почувствовал неладное на долю секунды раньше. Он не оборачивался, но его спина внезапно одеревенела. Он резко, коротким движением сбросил с плеч кожаные лямки. Тяжелые волокуши, на которых сидела Ингрид, по инерции проехали еще пару локтей и остановились с глухим скрежетом.
— Ингрид, сиди тихо! — выдохнул он, и его голос был похож на хруст ломающегося льда.
Одним плавным, отточенным движением Ульф выхватил топор из-за пояса. Лезвие хищно блеснуло на солнце. Он встал вполоборота, загораживая Ингрид собой, и выставил оружие вперед. Его глаза сузились, превратившись в две колючие щелки. Он оценивал ситуацию как охотник, знающий, что такое схватка со стаей на открытом месте, где нет за спиной ни стены, ни костра.
Волки тоже остановились. Они стояли неподвижно, полукругом, на расстоянии броска. Их дыхание вырывалось из пастей густыми белыми струями. Звери смотрели на людей, и в этом взгляде не было голодной ярости — в нем было что-то другое, холодное и выжидающее.
Ингрид сидела на волокушах, вцепившись пальцами в края шкур. Она видела, как напряжена рука Ульфа, сжимающая топорище, видела, как дрожат его ноздри. Весь мир вокруг, только что казавшийся таким мирным и золотым, вдруг превратился в арену, где смерть застыла всего в нескольких шагах. Скрип снега под лапами самого крупного волка, сделавшего шаг вперед, прозвучал в этой тишине как приговор.
Тишина стала звенящей. Ингрид смотрела на серые тела, на их умные, немигающие глаза, и чувствовала, как весь ее недавний покой сгорает в ледяном огне первобытного ужаса. Она понимала: если сейчас Ульф сделает хоть одно неверное движение, если хоть один волк решит, что пришло время — их путь закончится здесь, на этом ослепительном, залитом солнцем склоне.
Ингрид прошептала так тихо, что ее слова, казалось, потонули в тишине, лишь бы Ульф услышал:
— Уль, не шевелись. Нас двое, их… их слишком много.
Ее голос дрожал, но не от страха, а от напряжения. В мозгу мелькнула тысяча мыслей одновременно. Почему они не нападают? Это ведь стая. Чего они ждут?
Рука Ингрид, словно сама по себе, начала медленно, почти незаметно скользить под туго набитую шкуру, которой она была укрыта. Ее пальцы дрожали, нащупывая привычную гладкость кожаного колчана, тугой изгиб лука. Она чувствовала знакомую прохладу стрел, торчащих из колчана. Но как достать их? Как вытащить лук, не вызвав агрессии у этих застывших серых теней? Малейшее резкое движение — и все будет закончено.
Ингрид и Ульф, словно связанные невидимой нитью, медленно, по миллиметру, обводили взглядами окружающее их кольцо. Серые спины, острые уши, внимательные, желтые глаза, направленные на них. Их было больше, чем казалось сначала. Гораздо больше. Двое одиноких путников, зажатых в самом сердце этого звериного кольца. Они были везде. В низинах, где снег лежал глубже, где тени были длиннее. На возвышенностях, откуда открывался лучший обзор. Впереди и сзади.
Сколько их? Ингрид не могла сосчитать. Казалось, весь Ура-Ал застыл, наблюдая за этой сценой. Умолкли птицы, затих ветер, даже хруст снега под лапами хищников стал почти неслышным. Было только оглушающее, давящее молчание. Молчание, которое могло означать что угодно: от охотничьей засады до последнего, смертельного боя.
Ингрид чувствовала, как холод пробирается под шкуру, но это был не мороз. Это был холод ужаса, который сковывал тело, лишая воли. Она ощущала себя песчинкой, окруженной океаном серых хищников, которые могли в любой момент поглотить их. Ее взгляд скользил от одной серой морды к другой, пытаясь уловить хоть малейший признак намерения, но в этих глаза не было ничего, кроме древней, равнодушной силы.
Казалось, время растянулось. Каждый миг длился вечность. Ульф стоял неподвижно, как скала, но Ингрид чувствовала, как напряжено его тело, готовое к отчаянному броску. Она тоже застыла, молясь всем духам, которых знала, чтобы ее рука не дрогнула, чтобы ни один звук не выдал ее страха.
Это было как смотреть в глаза самой смерти. И она была здесь, совсем рядом, в форме стаи диких, могучих зверей, которые смотрели на них из-за туманной пелены своего звериного бытия. И в этом взгляде не было ничего личного. Была лишь безжалостная реальность Ура-Ала.
В этот миг время не просто замедлилось — оно остановилось, превратившись в холодную, вязкую смолу. Гулкая, мертвая тишина повисла над заснеженным склоном. Казалось, даже кровь в жилах Ингрид перестала течь, боясь издать хоть какой-то звук в этой пугающей пустоте. Ни шороха ветра, ни хруста наста, ни биения сердца. Только двое людей, застывших в нелепых, оборванных на полудвижении позах, и серая стена хищников, чьи немигающие глаза пригвождали их к месту.
Ульф замер, как изваяние из серого гранита. Его пальцы, побелевшие от напряжения, вросли в топорище, но он не смел даже моргнуть. Ингрид чувствовала, как ее собственное дыхание застряло в горле колючим комом. Мир сузился до этого кольца серых шкур и острых ушей.
И вдруг эта стена дрогнула.
С севера, со стороны крутых скальных осыпей, волки начали медленно расступаться, освобождая дорогу. Они не пятились в страхе, нет — они склоняли головы, уступая путь кому-то, чья власть была выше их инстинктов.
Он появился неспешно. Огромный, почти неестественно мощный, с густой шерстью, в которой путались блики холодного солнца. Его походка была особенной — тяжелой, но при этом удивительно грациозной, наполненной осознанием собственной безграничной силы. В каждом его шаге чувствовался вес сотен пройденных битв. Это не было движением простого зверя, это было шествие владыки, за которым стоит весь закон этих гор.
Ульф и Ингрид не могли отвести от него глаз. Весь остальной мир — и стая, и небо, и даже их собственный страх — отошел на второй план. Был только Он. Вожак.
Он шел прямо, не глядя по сторонам, и даже другие матерые волки, казавшиеся до этого огромными, на его фоне выглядели лишь тенями. Его морда, иссеченная старыми шрамами, была спокойной и величественной. В его золотистых глазах горел разум, холодный и древний, как сам Ура-Ал.
Вожак шел не сбавляя шага и не оборачиваясь. Он направился к высокому скальному выступу, который венчал этот склон. Его движения были уверенными; он взошел на возвышенность, словно на трон, и обернулся к восходящему к зениту солнцу. Его силуэт четко прорисовывался на фоне слепящего неба — мощная грудь, острая морда, устремленная ввысь.
На мгновение воцарилась последняя, самая глубокая тишина.
А затем Вожак вскинул голову. Его пасть раскрылась, и над замершими горами, над притихшей стаей и над двумя онемевшими людьми разнесся первый, протяжный и невероятно мощный вой. Он начинался с низкого, утробного рокота, переходя в высокую, чистую и тоскливую ноту, которая, казалось, вибрировала в самом камне под ногами. Этот звук пронзал насквозь, до самых костей, заставляя душу содрогаться от осознания величия этой дикой, первобытной силы.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.