Предыдущая глава:
День клонился к закату, окрашивая ледяные пики Ура-Ала в тревожные багряные и фиолетовые тона. Мороз крепчал, и тени становились длинными, ломаными, похожими на затаившихся великанов. Ульф уже добрых два часа высматривал хоть какое-то надежное укрытие. Он то и дело уходил вперед, забирался на валуны, оглядывал серые складки скал, но горы в этом месте словно выровнялись, стали гладкими и неприветливыми. Ни глубокой расщелины, ни спасительной пещеры — только бесконечный камень, припорошенный сухим, колючим снегом.
Наконец он остановился у небольшого скального выступа. Это была плоская площадка, продуваемая всеми ветрами. Позади нее скала уходила полого вверх, не давая никакой защиты, лишь обозначая преграду. Ульф стоял, опустив плечи, и в его позе читалась тяжелая усталость и досада на самого себя.
— Уль, что случилось? Почему мы стоим? — Ингрид подошла сзади, тяжело дыша. Ее лицо разрумянилось от долгого перехода, а на ресницах застыли крошечные льдинки.
Ульф обернулся, и в сумерках его взгляд казался виноватым.
— Это все, что я нашел, Ингрид. Плоская площадка. Ни пещеры, ни ямы. Ветер будет гулять здесь всю ночь, — он с досадой махнул рукой в сторону открытого пространства. — Прости, я хотел найти место получше. День подходит к закату, нам нельзя идти в темноте, можно сорваться.
Ингрид внимательно посмотрела на площадку, потом на Ульфа и вдруг мягко улыбнулась.
— Уль, посмотри кругом. Камень здесь чистый, сухой. Это очень хорошо. Мы будем ночевать уже не в снегу. Не страшно, правда. Мы справимся.
Ее голос был таким спокойным, таким лишенным всякого ропота, что Ульф невольно выдохнул. Они принялись за дело. Вместе, слаженно, они развели костер прямо посередине площадки. Ульф поставил волокуши на ребро с той стороны, откуда тянул холодный сквозняк, создав хоть какое-то подобие стены.
Когда огонь весело затрещал, пожирая остатки дров, прихваченных с прошлой стоянки, стало уютнее. Они уселись на шкуры, придвинувшись к самому пламени. Шипело мясо на прутьях, пахло жиром и гарью. Достали остатки орехов — тот самый дар белки. В этой простоте, среди огромных, равнодушных гор, было что-то пронзительно нежное.
Ульф молча наблюдал за Ингрид. Его поражало ее смирение. Другая бы на ее месте — та же жена вождя или любая женщина из их рода — уже давно бы извелась жалобами на холод, на ветер, на голый камень. А Ингрид сидела, подставив ладони к огню, и в ее чертах не было и тени недовольства. «Она принимает этот мир таким, какой он есть, — думал Ульф. — И меня принимает так же. Со всеми моими неудачами». Ему было больно от того, что он не смог дать ей тепла пещеры, но ее спокойствие лечило его душу лучше любого отвара.
Ингрид же думала о нем. Она видела, как он хмурит брови, как оглядывает их импровизированную стену из волокуш, проверяя, не дует ли ей в спину. «Как он корит себя, — с грустью и нежностью думала она. — Глупый мой великан. Ему кажется, что если он не принес мне солнце на ладони, то он плохой защитник. А мне ведь ничего не нужно, кроме этого огня и его плеча рядом».
— Перестань хмуриться, Уль, — тихо сказала она, протягивая ему горсть очищенных орехов. — Посмотри, небо какое. Снега нет. Ветер слабый, волокуши его держат. Зато посмотри, какие звезды… В пещере мы бы их не увидели. Они сегодня будто стали ярче и ближе.
Ульф кивнул, принимая орехи, но его взгляд вдруг упал на ее руки. Она машинально, не замечая сама, терла свое колено сквозь плотную шкуру штанов. Движение было привычным, надрывным, и Ульф замер.
В одно мгновение в его голове пронеслись все прошедшие дни. Как он лежал с жаром, как бредил. Как она, хромая, таскала тяжелые ветки. Как она не спала ночами, оберегая его сон. Она ведь ни разу не пожаловалась. Пока он приходил в себя, она брала все на себя. У него внутри все сжалось от стыда. «Как я мог быть таким слепым? — ударило его. — Я думал о своем выздоровлении, о своей силе, а она все это время терпела боль. Молча. Чтобы я не тревожился».
— Нога? — коротко спросил он, и голос его прозвучал неожиданно резко от переполнявших его чувств.
Ингрид вздрогнула и быстро убрала руку.
— Что? А, нет, все нормально, Уль. Просто немного затекла от долгого шага. Не бери в голову.
— Нет, не нормально, — Ульф отставил еду в сторону и пересел ближе к ней. Он осторожно, но властно взял ее ладонь в свою. — Ты терпишь все это время. Пока я валялся, как поваленное дерево, ты изводила себя. Я видел, как ты ходила за дровами. Я видел, как тащила тяжелые ветки. Ингрид, почему ты молчала?
Она опустила глаза, и блики костра заиграли на ее ресницах.
— Ты болел, Уль. Тебе нужно было встать на ноги. Моя боль — это мелочь. Она всегда со мной, я к ней привыкла.
Ульф покачал головой. В его глазах было столько невысказанной боли за нее, что Ингрид стало неловко.
— Завтра, — твердо сказал он, — ты не сделаешь сама ни шагу.
Ингрид удивленно подняла брови.
— Как это?
Ульф вдруг коротко и сухо усмехнулся, но в этой усмешке была такая нежность, что у нее перехватило дыхание.
— А так. Ты будешь ехать на волокушах. Прямо поверх шкур и мяса. Как королева ледяных пиков, о которой мы шутили в расщелине. Это не обсуждается, Ингрид. Мои плечи крепкие, я вытяну. А твоей ноге нужен покой.
Ингрид сначала хотела возразить, раскрыла было рот, чтобы сказать, что она не обуза, что она справится сама… Но увидев его взгляд — решительный, упрямый и бесконечно любящий — она вдруг осеклась. Она поняла, что для него сейчас это важно. Важно загладить ту вину, которую он сам себе придумал. И важно просто позаботиться о ней так, как он умеет — своей силой.
Она вдруг звонко, по-девичьи рассмеялась, и этот смех отразился от пологих скал.
— Королева ледяных пиков? На волокушах с оленьими ногами? Ну, Ульф, ты и выдумщик. Племя бы со смеху попадало, увидев такую королеву.
— Пусть падают, — буркнул Ульф, но в его глазах тоже заплясали искры. — Мне нет дела до племени. Мне есть дело до тебя. Согласна?
Ингрид вздохнула и положила голову ему на плечо. Боль в колене и правда стала нестерпимой после дневного перехода, и мысль о том, что завтра не нужно будет через силу толкать ногу в глубокий снег, принесла тайное облегчение.
— Хорошо, — прошептала она. — Я согласна. Только если ты пообещаешь, что будешь останавливаться, когда устанешь.
— Обещаю, — ответил он, прижимая ее к себе и укрывая оленьей шкурой.
Они сидели так долго, глядя на танцующий бликами костер. Ветер по-прежнему посвистывал где-то над головами, но здесь, за волокушами, им было тепло. Ингрид чувствовала, как ее глубокое смирение перед тяготами пути вознаграждается этой невероятной заботой, а Ульф наконец нашел покой, зная, что завтра он сможет хоть немного облегчить ношу той, которая стала для него дороже самой жизни. Над ними сияли холодные звезды Ура-Ала, и горы, казалось, притихли, слушая дыхание двух людей, которые нашли в этом ледяном хаосе свой собственный, ни на что не похожий дом.
Ночь над площадкой развернулась огромная, бездонная. Здесь, на высоте, небо не казалось чем-то далеким — оно давило своей чернотой, а звезды были такими крупными и яркими, что чудилось, будто до них можно дотянуться рукой, если встать на цыпочки. Они не просто мерцали, они пульсировали, как живые ледяные сердца, рассыпая холодный блеск по серым камням и снежным застругам.
Ингрид сидела, подтянув подбородок к коленям, и смотрела вверх. Блики костра плясали в ее зрачках, смешиваясь со звездным светом. Тишина была такой густой, что даже треск полена казался громким выстрелом.
— Знаешь, Уль… — тихо начала она, и ее голос в этой тишине прозвучал как шепот самого ветра. — Когда я была совсем маленькой, я часто сидела на краю нашего поселения и смотрела на лес. Я тогда еще не понимала, почему другие дети бегают так быстро, а я — нет.
Ульф, подкладывавший ветку в огонь, замер. Он не смотрел на нее, чтобы не спугнуть это внезапное откровение, но весь превратился в слух.
— Я так завидовала белкам, — Ингрид негромко рассмеялась, и в этом смехе была легкая, светлая грусть. — Мне казалось, что если бы у меня был такой же большой, пушистый хвост, я бы летала по деревьям и мне совсем не нужно было бы наступать на землю. Я даже пыталась привязать к поясу пучок сухой травы, чтобы он волочился сзади. Думала, что если долго-долго верить, он станет настоящим.
Ульф хмыкнул, представляя себе маленькую, серьезную девчушку с хвостом из травы. В груди у него стало тесно от нежности.
— А еще я хотела лисьи уши, — продолжала она, и ее взгляд стал мечтательным, устремленным куда-то сквозь звезды. — Мне казалось, лисы знают все тайны мира. Они так хитро смотрят… Я думала, если у меня будут такие уши, я услышу, о чем шепчутся камни под снегом. Я ведь всегда чувствовала, что горы живые, Уль. Только тогда я не умела это сказать словами.
Она замолчала на мгновение, подбрасывая в костер щепку, и вдруг снова улыбнулась, уже шире.
— А один раз… это было в конце нашего короткого лета. Птицы собирались улетать и на берегу ручья я нашла кучу перьев. Там были и серые гусиные, и яркие утиные. Я собрала их все, связала тонкими жилами и приладила к рукам. Я залезла на большой валун за домом, махала этими «крыльями» и всерьез верила, что если прыгну — то не упаду. Что я просто поплыву по воздуху, и моя нога больше никогда не будет иметь значения.
— И что? Прыгнула? — не выдержал Ульф, наконец подняв на нее глаза.
— Прыгнула, — Ингрид снова рассмеялась, вытирая выступившую от смеха слезинку. — Больно было, Уль! Упала прямо в колючки. Но знаешь… в ту секунду, пока я летела, мне правда показалось, что я птица.
Ульф слушал ее, боясь шелохнуться. Ему открывался мир, о котором он, простой охотник, никогда не задумывался. В его детстве были только лук, силки и суровая учеба выживания. Никто в его роду не мечтал о крыльях или лисьих ушах. А эта женщина… она всегда была частью чего-то большего, чем просто племя. Она росла среди них, но душа ее всегда искала пути в небо или в лесные чащи.
— Я раньше этого не рассказывала, — тихо добавила она, глядя на огонь. — Боялась, что засмеют. В поселении не любят тех, кто хочет летать. Там любят тех, кто твердо стоит на земле и не задает вопросов.
— Они просто не видели то, что видишь ты, — глухо отозвался Ульф. — Я бы слушал тебя всю ночь, Ингрид. Твои истории… они будто светят ярче этого костра.
Небо над ними стало еще глубже, звезды — еще пронзительнее. Мороз щипал щеки, если отвернуться, но тепло от плеча Ульфа и от костра создавало маленький, защищенный мир.
— Уль, тебе пора ложиться, — Ингрид мягко коснулась его руки. — Завтра тебе предстоит везти свою «королеву». Это будет тяжелый день, и мне нужно, чтобы ты был полон сил.
Ульф хотел было возразить, сказать, что он не устал, но увидел ее настойчивый взгляд.
— Ложись, — повторила она. — Я посижу у огня, посмотрю на звезды. Они сегодня такие красивые, не хочу их пропустить. А ближе к утру я тебя разбужу, и тогда посплю сама. Обещаю.
Ульф вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Он устроился на шкурах, подложив под голову свернутую накидку. Огонь потрескивал, Ингрид тихонько напевала какую-то старую, почти забытую мелодию без слов. Закрывая глаза, Ульф видел над собой безбрежное звездное небо и тонкий силуэт женщины, которая когда-то хотела иметь крылья, но в итоге сама стала его крыльями в этом ледяном мире. Он засыпал с улыбкой, зная, что пока она бодрствует, ни одна тень Ура-Ала не посмеет подойти к их очагу.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.