Тридцать первое декабря я встретил так же, как и предыдущие четыре – в тишине. Телевизор молчал, и я не собирался его включать. Куранты, поздравления, чужой смех за праздничным столом – всё это осталось в прошлой жизни, там, где ещё был смысл наряжать ёлку и доставать из серванта второй стакан.
Дом выстыл. Я сидел на кухне в ватнике, смотрел на узоры инея, расползшиеся по стеклу, и размышлял о том, что пора бы затопить печь. Но не двигался. Какая разница – замёрзну к утру или протяну ещё неделю? Дрова лежали у крыльца, заметённые снегом. Руки ныли от холода, суставы ломило – обычное дело для моих семидесяти.
На столе стояла кружка с остывшим чаем. Одна. Все эти годы – одна кружка. Я убрал вторую в тот же день, когда вернулся с кладбища. Пустая могила, гроб с фотографией – хоронили то, что осталось после взрыва, а осталось немного. Документы. Обгоревший пропуск. Справка.
Сергей.
Я старался не произносить это имя. Даже мысленно. Легче было думать о нём как о чём-то далёком, случившемся не со мной.
Фотографии на комоде я перевернул лицом вниз ещё в первую годовщину. Смотреть в его глаза было невыносимо. Каждый раз я слышал собственный голос – хриплый, злой: «Если уйдёшь – не возвращайся». Он ушёл. И не вернулся.
***
Скулёж я услышал около полуночи.
Сначала решил, что показалось – ветер, скрип ставни, мало ли. Но звук повторился. Тонкий, жалобный, настойчивый. Кто-то был у калитки.
Я не шевельнулся. Бродячих собак в посёлке хватало, подкармливать их – только приваживать. Соседи ругались, если кто-то начинал подбрасывать кости у заборов. Я и не собирался ввязываться. Пусть идёт своей дорогой. Мне хватало своей пустоты, чужую тащить в дом не хотелось.
Скулёж стих. Затем начался снова – тише, словно из последних сил.
Я просидел ещё минут десять, глядя на свои руки. Вены вздулись под сухой кожей, пальцы плохо гнулись. Руки старика. Когда я успел стать стариком? Пять лет назад мне было шестьдесят пять, и я ещё чинил крышу сам, таскал мешки с картошкой, верил, что впереди много времени. А после время кончилось. Не моё – его. И моё вместе с его.
Собака снова заскулила.
Я поднялся, чувствуя, как хрустят колени. Накинул шапку, сунул ноги в валенки. Фонарь взял у двери – батарейки почти сели, свет был тусклым, желтоватым.
Снег во дворе доходил до середины голени. Калитка обледенела, пришлось дёрнуть дважды, прежде чем она поддалась.
Собака сидела прямо за забором. Чёрная, худая, с седыми подпалинами на морде. Шерсть свалялась, бока ввалились. Она подняла голову и посмотрела на меня – не заискивающе, не жалобно. Просто посмотрела. Словно ждала именно меня.
Я стоял в проёме калитки и молчал. Здравый смысл говорил – закрыть, вернуться в дом, забыть. Утром она уйдёт или замёрзнет, какая разница. Мне-то что.
Собака не двигалась. Только смотрела.
Я посторонился.
Она вошла во двор медленно, точно не верила. Остановилась у крыльца, обернулась – проверяла, не передумаю ли. Я махнул рукой в сторону двери. Она поднялась по ступеням.
***
В доме собака повела себя странно.
Я поставил перед ней миску с остатками каши – она понюхала, съела несколько ложек и отошла. Не набросилась жадно, как бродячие, которым неделями не перепадает еды. Лакала воду из ковша, но тоже без жадности.
Я полагал, она ляжет у печи. Ночи холодные, а она явно измотана. Но собака обошла кухню, принюхиваясь, и замерла у двери в сенцы. Там на крючке висела старая куртка – серая, прожжённая в двух местах, давно потерявшая форму. Куртка Сергея. Я не смог её выбросить. Рука не поднялась.
Собака стояла у куртки, и загривок у неё подрагивал.
– Чего тебе? – спросил я глупо.
Она повернула голову, глянула на меня и снова уставилась на куртку. Затем села рядом, словно на посту.
Холод от этой сцены прошёл по спине – и это был не сквозняк.
Я подошёл ближе. Присел на корточки, чувствуя, как протестуют колени. Собака не отстранилась, позволила тронуть ошейник. Старый, кожаный, вытертый до белёсых проплешин. На металлической бляшке – номер и дата регистрации районного ветпункта. Цифры едва читались, я поднёс фонарь ближе.
Дата – пять лет назад. Месяц – декабрь. Тот самый декабрь.
Руки у меня задрожали. Я перечитал цифры трижды, после отпустил ошейник и сел прямо на холодный пол, потому что ноги отказались держать.
Совпадение. Должно быть совпадение. Мало ли собак регистрируют каждый декабрь.
Но собака сидела у Серёжиной куртки и глядела на меня так, точно знала что-то, чего не знал я.
***
Утром во двор въехал внедорожник.
Я не спал всю ночь. Сидел у стола, не сводил глаз с собаки, которая так и не легла – дремала у двери в сенцы, вздрагивая при каждом шорохе. Думал. Не мог остановиться.
Стук в дверь прозвучал громко, требовательно.
На крыльце стоял мужчина лет сорока пяти – короткая стрижка, внимательный взгляд, гражданская куртка поверх толстого свитера. За ним – ещё один, помоложе, в форменных ботинках.
– Павел Иванович? – спросил старший.
Я кивнул.
– Дмитрий Аркадьевич, следственный комитет. Можно войти?
Он говорил спокойно, но за спокойствием чувствовалась собранность человека, привыкшего к трудным разговорам. Я посторонился, пропуская их в дом. Собака вскочила, прижала уши, зарычала низко.
– Тихо, – бросил я ей. И, странное дело, она послушалась. Отступила к стене, но продолжала следить за чужаками.
Следователь окинул взглядом кухню – нетопленая печь, иней на стёклах, одинокая кружка на столе. Ничего не сказал. Сел на табурет, кивнул напарнику, и тот вышел в машину.
– Павел Иванович, – начал он, – у меня для вас трудный разговор. Речь о вашем сыне.
– Сын погиб, – сказал я. Голос прозвучал ровно, мёртво. – Пять лет назад.
– Официально – да. – Он помолчал. – Но у нас есть основания полагать, что Сергей Павлович выжил.
Комната качнулась. Или это качнулся я – вцепился в спинку стула, чтобы устоять.
– Это... как?
– Взрыв на цехе «Факел» – дело получило новый ход. Вскрылась коррупционная схема в руководстве. Кто-то подделывал акты проверки оборудования. Мы ищем свидетелей. И вышли на информацию, что один из инженеров, считавшийся погибшим, на самом деле скрывался.
Он смотрел на меня, ожидая реакции. Я молчал. Слова не шли – их словно выдуло сквозняком из пустой головы.
– Собака, – сказал он наконец, кивнув на Уголька. – Она пришла к вам?
– Ночью.
– Ошейник видели? Дата регистрации – декабрь, пять лет назад. Ветпункт в Ключевске. Мы проверили записи: собаку регистрировал человек под фамилией Тихонов. Но по описанию и по ряду косвенных признаков – это ваш сын.
Ключевск. Сорок километров отсюда. Маленький городок за лесом. Сергей был там всё это время. В сорока километрах.
– Он жив? – голос треснул.
– Мы полагаем, что да. Но он болен, скорее всего истощён. Последнюю неделю его не видели по месту жительства. Соседи говорят – съехал или ушёл пешком. Мы не знаем куда.
Собака поднялась, подошла ко мне, ткнулась носом в ладонь. Холодный нос, тёплое дыхание.
– Собака нашла вас, – сказал следователь. – Возможно, она знает, где он.
***
В Ключевск мы приехали к полудню.
Дом, где жил Сергей, оказался бревенчатым бараком на окраине – серые стены, просевшая крыша, выбитое окно, заткнутое тряпьём. Комнату он снимал у местного пьяницы за копейки. Сосед, тощий мужик в рваной телогрейке, смотрел на нас мутными глазами и мало что помнил.
– Тихий был. Работал где-то на складах. Денег почти не тратил. Ел хлеб да картошку. Собака у него была, да. Куда делся – не знаю. С неделю как съехал.
Комната внутри была ледяной. Голые стены, матрас на полу, буржуйка в углу. Я подошёл к буржуйке, положил ладонь на железный бок.
Тёплый. Едва заметно, но тёплый.
На полу рядом стояла кружка с водой. Вода не замёрзла.
– Он был здесь недавно, – сказал я. – Может, ночью. Может, утром.
Следователь кивнул напарнику. Тот вышел – проверять соседние дома, опрашивать.
Собака кружила по комнате, принюхивалась. Затем подошла к двери и заскулила – тем же тонким звуком, что и ночью у моей калитки.
– Она знает, – сказал Дмитрий Аркадьевич. – Выпустите её.
Я открыл дверь. Собака рванула наружу, остановилась, обернулась на меня, словно проверяя – иду ли. Я пошёл.
След вёл через пустырь, мимо заброшенных сараев, вниз по склону оврага. Снег был глубоким, я проваливался по колено, задыхался, но не останавливался. Собака бежала впереди, временами оглядываясь.
Овраг упирался в старый яблоневый сад – скрученные чёрные деревья, сугробы между стволами, покосившийся сарай в глубине.
Собака остановилась у сарая и залаяла – коротко, отрывисто.
Дверь была прикрыта, но не заперта. Я толкнул её плечом.
Внутри пахло сыростью, гнилым деревом и чем-то ещё – болезнью, бедой. В углу, на куче тряпья, лежал человек. Худой, бородатый, с провалившимися щеками и обмороженными пальцами.
Сергей.
Он открыл глаза – мутные, воспалённые – и несколько секунд глядел, не узнавая. Потом что-то дрогнуло в его лице.
– Папа?
Голос был хриплым, слабым. Голос человека, который давно ни с кем не говорил.
Я опустился на колени рядом с ним. Ноги всё равно не держали.
– Серёжа.
Он закрыл глаза, и по щеке скатилась слеза – одна, медленная.
– Я был уверен, ты не захочешь... Ты сказал – не возвращайся.
– Дурак, – сказал я. Горло сдавило, слова шли через силу. – Дурак старый. Это я сказал. А ты послушал.
Собака протиснулась мимо меня, легла рядом с Сергеем, положила морду ему на грудь.
– Уголёк нашёл тебя, – прошептал он. – Я его отпустил. Не мог больше... кормить. Был уверен – погибнет. А он нашёл.
Я стянул ватник, укрыл сына. Руки тряслись.
– Зачем ты так, Серёжа? Столько времени. Всё это время я считал тебя мёртвым.
Он молчал долго. Потом заговорил – тихо, через силу:
– Я подписал акт. Знал, что оборудование неисправно. Начальник давил – подпиши, проверку пройдём, премию дадут. Я подписал. А потом рвануло. Семь человек погибли. Из-за меня.
Он закашлялся, и кашель был глубоким, рвущим.
– Я не мог вернуться. Не имел права. Ты был прав – незачем мне возвращаться. Я убийца.
Я слушал и чувствовал, как что-то ломается внутри – старое, затвердевшее, мёртвое. Все эти годы я носил свою вину как камень в груди. А он носил свою. И оба молчали, каждый в своём склепе.
– Я не про это сказал, – произнёс я. – Не про это. Я был зол. Мы поругались. Я хотел, чтобы ты остался. А вышло – проклял.
Сергей открыл глаза, посмотрел на меня.
– Ты приехал.
– Приехал.
– Зачем?
Я не знал, как ответить. Слова были слишком большими для моего пересохшего горла. Но собака подняла голову и посмотрела на меня, и я вдруг понял.
– Затем, что живой должен быть с живыми. И мёртвые нас не простят, если мы сдохнем раньше времени.
Он смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось – оттаивало, как оттаивает земля в апреле, медленно и больно.
– Я боюсь, – сказал он.
– Я тоже, – ответил я. – Пошли домой.
***
Суд состоялся в марте.
Сергей дал показания. Рассказал про давление, про поддельные акты, про то, как начальство годами закрывало глаза на износ оборудования. Дело оказалось большим – четверо управленцев пошли под следствие, двоих арестовали.
Сергея признали виновным в халатности. Срок дали условный, запретили работать инженером. Он принял это молча. Я сидел в зале суда и смотрел на его сутулую спину, на седину в волосах – в тридцать восемь лет, господи – и думал о том, что наказание он себе уже отмерил сам. Пять лет в холоде и одиночестве. Хватит.
Домой мы вернулись в апреле, когда снег начал сходить.
Сергей рубил дрова у сарая – ещё слабый, но упрямый. Я топил печь. Огонь гудел в трубе, и стены впервые за эти годы были тёплыми.
На столе стояли две кружки.
Уголёк спал у порога, вздрагивая во сне. Ему снилось что-то хорошее – может, погоня за зайцем, может, миска с кашей. Может, просто тепло.
Я сидел у окна и смотрел, как сын складывает поленницу. Движения у него были медленными, неловкими – отвык от работы, от жизни. Но он двигался. Дышал. Был здесь.
Чудо – это не исправленное прошлое. Прошлое не исправить. Семь человек остались в земле, и никакой суд их не вернёт.
Но чудо – это открытая калитка в новогоднюю ночь. Это собака, которая нашла дорогу. Это сын, который вернулся. Это отец, который впустил.
Печь гудела. Дом был живым.