РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Январь стоял морозный, но солнечный.
После Крещения ударили такие холода, что птицы замерзали на лету, падая в снег чёрными комочками. Деревья трещали от мороза, иней лежал на ветках пушистыми шапками, не таял даже в полдень. Снегу намело — по самую крышу, сугробы стояли вдоль заборов, как белые великаны.
Воздух был такой чистый и прозрачный, что дальние леса виделись совсем близко, будто рукой подать.
Анна маялась с крышей ещё с осени. Ещё Пётр перед отъездом обещал починить, да так и не собрался
. А теперь, после метелей, в сенях потекло.
Сначала по капле, а после сильного ветра и вовсе ручьём побежало. Пришлось подставлять вёдра и тазы, менять тряпки, вытирать пол. Красуля в хлеву мычала недовольно — сырость и ей не нравилась.
Утром, выглянув в окно, Анна увидела, что мороз чуть отпустил, солнце светит ярко, и ветра нет. Решила: полезет чинить сама.
Долго думала, кого позвать, да кого просить? Мужики в деревне есть, да все смотрят на неё, как волки на овцу.
Позови — потом не отвяжешься.
А одна она, что ж, не справится? Авось Бог поможет.
Оделась потеплее, подвязалась платком, взяла топор, молоток, доски, какие нашлись, и полезла на крышу.
Лестница старая, скользкая, ступеньки обледенели.
Анна карабкалась медленно, цепляясь озябшими руками за перекладины, молясь, чтобы не сорваться.
На крыше ветер сразу ударил в лицо, залепил снегом глаза.
Анна прищурилась, огляделась. Дыра в углу, у самого конька, зияла чёрной пастью.
Вокруг неё снег подтаял, лёд нарос, и вода всё равно находила дорогу, капала вниз, в сени, на припасы, на дрова.
— Господи, помоги, — прошептала Анна и полезла выше.
Ноги скользили, руки коченели.
Она добралась до дыры, примерилась, как лучше закрыть. Доски надо прибить, щели законопатить, сверху чем-то прижать. Работы часа на два, не меньше.
Она уже занесла молоток, чтобы прибить первую доску, как вдруг снизу донеслось:
— Анна! Стой! Сейчас упадёшь!
Она обернулась.
Внизу, у самого забора, стоял Антон. В тулупе нараспашку, без шапки, седина на висках блестит на солнце. Смотрит на неё снизу вверх, и в глазах тревога.
— Сейчас упадёшь! — крикнул он снова. — Слезай! Я помогу!
Анна замерла.
Сердце ёкнуло, забилось часто-часто. Она хотела крикнуть, что сама справится, но слова застряли в горле.
А он уже лез по лестнице, не слушая, не спрашивая.
— Куда вы? — только и вымолвила Анна, когда он оказался рядом, на крыше, держась одной рукой за конёк, другой — за её руку. — Упадёте же!
— А вы не упадёте? — спросил он, глядя прямо в глаза.
— На такой высоте, одна, без страховки? Да вас ветром сдует!
— Я осторожно, — попыталась возразить Анна, но голос дрожал.
— Вижу, как осторожно, — Антон покачал головой. — Давайте-ка слезайте. Я сам всё сделаю.
— Да что вы! — Анна всплеснула руками, едва не выпустив молоток. — Я позвала бы кого, если б хотела... Я сама...
— Знаю, — перебил он тихо. — Знаю, что сами.
Потому и пришёл.
Увидел в окно — сижу у Дарьи, чай пью, глядь, а вы на крыше, как птица, ветер качает. Сердце зашлось. Дай, думаю, помогу.
Анна смотрела на него и не верила. Стоит на её крыше, чужой, незнакомый, а говорит так, будто всю жизнь рядом был.
— Спасибо, — прошептала она. — Только неудобно как-то...
— Ничего неудобного, — отрезал Антон. — Соседи должны помогать. Давайте слезайте, я мигом управлюсь.
Покажу потом, как и что, на будущее пригодится.
Она послушалась.
Медленно, цепляясь за него, сползла к лестнице, спустилась вниз.
Ноги дрожали, руки тряслись — то ли от холода, то ли от волнения.
Стояла внизу, задрав голову, смотрела, как он ловко орудует молотком, прибивает доски, затыкает щели паклей, сверху прижимает старой жестью, которую нашёл тут же, на крыше.
Работал он быстро, умело, видно было — мужик рукастый, не привык сидеть сложа руки.
Анна смотрела и не могла отвести взгляд. Как он двигается, как поворачивается, как ветер треплет его волосы, седые на висках. И сердце замирало, и тепло разливалось по груди.
Через час он спустился. Красный с мороза, запыхавшийся, но довольный.
— Готово, — сказал, отряхивая руки от снега. — Теперь не протечёт.
Я там ещё конёк поправил, слабо держался. И жестью прижал на всякий случай. До весны простоит, а там видно будет.
— Спасибо вам, Антон Степаныч, — Анна поклонилась в пояс. — Век не забуду. Прямо спаситель вы мой.
— Бросьте, — отмахнулся он. — Дело пустяшное. А вы замёрзли, небось? Ступайте в дом, грейтесь.
— И вы заходите, — вдруг вырвалось у Анны. — Чай горячий согреться. Я пирог вчера испекла. Отогреетесь хоть.
Он замялся на мгновение, потом кивнул:
— Ну, зайду, коли приглашаете.
В избе было тепло, натоплено, пахло пирогами и сушёными травами. Анна засуетилась, поставила самовар, достала из печи пирог с капустой — румяный, пышный, духовитый. Накрыла на стол, пригласила:
— Садитесь, Антон Степаныч. Сейчас чай поспеет.
Он сел на лавку, огляделся.
Взгляд его скользнул по иконам, по чисто выскобленному столу, по половикам, по кровати в углу. Остановился на фотографии за стеклом — там Анна с Петром, молодые, на свадьбе.
— Это муж ваш? — спросил он тихо.
Анна замерла, потом кивнула.
— Да. Бывший.
Антон больше не спрашивал.
Сидел молча, ждал, пока самовар закипит.
Чай разливали в тишине.
Анна положила ему пирога, пододвинула варенье — смородиновое, своё. Он ел, похваливал, а сам нет-нет да посматривал на неё. И в этом взгляде не было того, к чему Анна привыкла, — не было наглости, не было масленой похотливости.
Было что-то другое. Внимание. Интерес. И тихая грусть, будто он понимал что-то, чего она сама о себе не понимала.
— Расскажите о себе, Анна, — попросил он вдруг. — Если не тяжело. Я никому не передам, вы не думайте.
Анна помолчала, глядя в чашку. Потом подняла глаза и начала рассказывать.
Говорила долго, сбивчиво, то останавливаясь, то снова начиная. О том, как выходила замуж девятнадцати лет, как любила Петра, как верила ему.
О том, как жили — бедно, но дружно, как работали от зари до зари, как ждали детей и не дождались.
О том, как он уехал на прииски, пообещав вернуться, и как потом пришло письмо — короткое, злое, перечеркнувшее десять лет жизни.
— Десять лет, Антон Степаныч, — сказала она, и голос её дрогнул. — Десять лет ему отдала.
Молодость свою, красоту, силу. Всё ему. А он... другую нашёл.
Вдовую, сказывал, с хатой своей, с порядком. А я тут одна. Как перст.
Она замолчала, отвернулась к окну, чтобы не видел он слёз, что набежали. Но он видел. Всё видел.
— Анна, — сказал он тихо. — Поглядите на меня.
Она обернулась.
Он смотрел на неё своими серыми глазами, и в них было столько тепла, столько понимания, что Анна не выдержала — заплакала. Тихо, беззвучно, утирая слёзы концом платка.
— Простите, — прошептала она. — Глупость какая... Не надо было...
— Ничего не глупость, — перебил он. — Всё правильно. Поплачьте. Легче станет.
Он не подошёл, не обнял, не стал утешать.
Просто сидел рядом и смотрел, и в этом взгляде было столько участия, что Анна вдруг почувствовала — не одна она.
Есть кто-то, кто понимает. Кто не осудит, не посмеётся, не переврёт потом по деревне.
Когда слёзы кончились, Анна вытерла лицо, поправила платок. Вздохнула глубоко.
— Простите, Антон Степаныч. Наплакала тут при вас. Неловко как-то...
— Неловко — это когда чужому плачешь, — ответил он. — А я, может, и не чужой уже. Может, судьба нас свела не просто так.
Анна подняла на него глаза. Сердце забилось быстро-быстро.
— Что вы хотите сказать? — спросила она тихо.
Он помолчал, потом заговорил — медленно, с расстановкой, будто слова выбирал:
— Я, Анна, тоже не мальчик.
Сорок два года. По свету мыкался, золото мыл, в городах жил, а счастья так и не нашёл.
Всё казалось — не то, не там, не с теми. А как воротился сюда, в лес, в снега эти, и вас увидел — сначала в лесу, потом у колодца, — словно сердце на место встало.
Не знаю, как объяснить. Будто искал всё время — и нашёл.
Анна слушала, затаив дыхание. Слова его падали в душу, как зёрна в землю, и прорастали там чем-то тёплым, живым, давно забытым.
— Вы простите, если грубо сказал, — продолжил он.
— Не умею я красиво говорить. Но чувствую так.
И вы, Анна, не спешите отказываться. Может, не зря мы встретились.
Она молчала долго. Смотрела на него, на его седину, на морщинки у глаз, на руки, сложенные на столе — большие, надёжные руки.
И думала о том, что вот он, рядом, чужой почти, а говорит такие слова, каких она от Петра за десять лет не слышала.
— Антон Степаныч, — сказала она наконец. — Спасибо вам за помощь, за слова ваши. Только не готова я ещё. Сердце болит. Десять лет — не шутка.
— Я понимаю, — кивнул он.
— Я и не тороплю. Просто хочу, чтобы вы знали: есть человек, которому вы не безразличны. И если понадоблюсь — я рядом.
Он поднялся, поклонился:
— Спасибо за чай, за пирог. Пойду я. А вы отдыхайте. И не лазайте больше на крышу одна. Если что надо — зовите. Я мигом.
У двери обернулся, посмотрел долгим взглядом и вышел.
Анна стояла у окна, смотрела, как он идёт по снегу к калитке, как открывает её, как выходит на дорогу к дому Дарьи.
Шёл он широко, уверенно, и снег скрипел под его ногами звонко, по-хорошему.
У калитки не обернулся — пошёл дальше.
А она всё стояла и стояла, пока он не скрылся за поворотом. Потом перевела дыхание, перекрестилась на икону.
— Господи, — прошептала. — Что ж это такое? Откуда он взялся?
Вечером пришла Красуля — заждалась, мычала в хлеву.
Анна пошла доить, прижалась к тёплому боку, заплакала снова — но уже не от боли, а от чего-то другого. От нежности, что ли, от благодарности, от надежды, которая робко, несмело входила в её одинокое сердце.
— Красуленька, — шептала она. — Что ж мне делать? Как быть?
Корова вздыхала, жевала сено, и в этом вздохе чудился ответ: живи, мол, не бойся. Счастье само в руки идёт — бери, не упусти.
Ночью Анна долго не спала.
Лежала, глядя в потолок, и думала. Вспоминала каждое его слово, каждый взгляд.
И сердце замирало от того, что чувствовала — не одна она больше. Есть на свете человек, которому она нужна.
За окном выла метель, ветер бился в стёкла, засыпал снегом окна. Но в избе было тепло и уютно.
Лампадка перед иконой теплилась ровным огоньком, бросала на стены дрожащие тени.
Анна приподнялась, прислушалась. Не может быть. Журавли зимой не кричат. Но звук повторился — ближе, явственней. Это так завывал жалобно ветер за окном.
Она улыбнулась в темноте, перекрестилась и закрыла глаза. И впервые за долгие месяцы уснула спокойно, без слёз, без тоски, с тихой радостью в сердце.
****
Февраль подходил к концу, и в природе чувствовалось приближение весны.
Дни стали длиннее, солнце поднималось выше и пригревало уже по-настоящему, хотя морозы по ночам ещё держались крепкие.
Снег осел, потерял свою пушистость, сделался зернистым, тяжёлым.
На крышах появились сосульки, и по утрам звон капели разносился по деревне, как весёлый перезвон. Дороги почернели, лошадиные копыта месили грязь пополам со снегом, и бабы, идя к колодцу, подтыкали подолы, чтобы не замочить.
Лес стоял в белом безмолвии, но уже чувствовалось — скоро, скоро всё изменится.
Ветки деревьев, отяжелевшие от снега, начинали понемногу освобождаться, роняя белые шапки вниз.
Воздух пах талой водой и прелой листвой — тем особенным запахом, который бывает только на исходе зимы, когда земля готовится проснуться.
Анна выходила к колодцу теперь с трепетом.
Знала, что может встретить Антона, и сердце каждый раз замирало в ожидании.
Он тоже ходил за водой к тому же колодцу — ближайшему к его избе, и их встречи стали почти ежедневными.
Сначала здоровались, перекидывались парой слов о погоде.
Потом разговоры становились длиннее. Он спрашивал о хозяйстве, о Красуле, о том, не надо ли помочь. Она отвечала, благодарила, но помощи не просила — стеснялась.
А он всё равно помогал.
То дров принесёт, то крыльцо поправит, то снег расчистит у калитки.
Заходил ненадолго, отказывался от угощения, только чаю выпьет — и снова по делам.
Но в глазах его Анна видела то, что словами не выразить. И сама чувствовала то же.
— Антон Степаныч, — сказала она однажды, когда он пришёл поправить засов на калитке. — Что ж вы всё хлопочете? У самих дел, небось, немало.
— Для хорошего человека ничего не жалко, — ответил он просто, глядя на неё своими серыми глазами. — А вы для меня человек хороший, Анна.
Она вспыхнула, отвела взгляд. А он улыбнулся и продолжил работу.
Но в деревне всё видели. И языки, конечно, заработали.
У колодца, куда Анна пришла в одно морозное утро, уже толпились бабы. Старая Агафья, Фрося-молодка, ещё несколько — стояли, переговаривались, позвякивали вёдрами.
Увидев Анну, замолчали, переглянулись.
— Здравствуйте, бабоньки, — Анна подошла, опустила ведро в колодец.
— Здравствуй, здравствуй, — отозвалась Агафья, и в голосе её слышалась какая-то елейная сладость, которая ничего хорошего не предвещала.
— А мы тут про тебя говорили, Аннушка.
— Про меня? — Анна подняла ведро, поставила на сруб.
— Что ж обо мне говорить? Живу помаленьку.
— Живёшь, — протянула Фрося, поигрывая коромыслом. — Да не одна, видать.
Мужик-то к тебе зачастил. Мельников этот. Антон.
Анна почувствовала, как кровь прилила к щекам.
— Помогает по хозяйству, — ответила она как можно спокойнее. — Человек одинокий, добрый.
Что ж тут такого?
— Добрый, — хмыкнула Агафья. — Добрый-то он добрый, да только зачем к одинокой бабе ходить? Делов, что ли, других нет?
У самого дом небось не прибран, хозяйство не заведено.
А он к тебе повадился.
— Он мне крышу чинил, — Анна закипала, но сдерживалась. — Дрова помог наколоть. Засов вот вчера поправил.
— Ишь ты, засов, — Фрося захихикала, прикрывая рот рукой. — А может, он не только засовы чинить ходит?
Бабы засмеялись — негромко, но мерзко, с подковыркой.
Анна побледнела.
Руки, державшие коромысло, задрожали.
— Вы бы, бабы, языки-то попридержали, — сказала она тихо, но твёрдо.
— Не ваше дело, кто ко мне ходит.
Я баба одинокая, вольная. Никому не обязана отчитываться.
— Ой, не серчай, Аннушка, — Агафья сразу сменила тон. — Мы ж по-доброму.
Заботимся о тебе.
А то зайдёт мужик в дом, а там и до греха недалеко.
Ты баба видная, он мужик видный... Сама понимаешь.
— Нечего мне понимать, — Анна подхватила вёдра, зашагала прочь.
Бабы проводили её взглядами и снова зашептались.
Домой Анна вернулась вся на взводе. Поставила вёдра, присела на лавку, перевела дух.
Сердце колотилось, в ушах шумело. Сплетни — они как отрава, медленно, но верно разъедают душу.
Знала она это. Но всё равно больно.
К вечеру пришёл Антон. Принёс бересты для растопки — у него много было, заготовил с осени.
Постучал, вошёл, а увидев Анну, сразу спросил:
— Что случилось? На вас лица нет.
Она отмахнулась:
— Всё хорошо, Антон Степаныч. Устала просто.
— Не похоже на усталость, — покачал он головой. — Рассказывайте.
И она рассказала. Про баб у колодца, про их разговоры, про то, как смеялись.
Говорила и чувствовала, как обида подступает к горлу.
Антон выслушал молча. Потом сел рядом, взял её руку в свою — осторожно, бережно.
— Анна, — сказал он тихо. — Не слушайте вы их. Люди всегда будут говорить. Им лишь бы языки почесать. А нам с вами что до них? Мы люди вольные, никому не обязаны.
— Знаю, — прошептала Анна. — А всё равно больно.
— Больно оттого, что правды в их словах нет, — он посмотрел ей в глаза.
— А нет правды — значит, и бояться нечего.
Она подняла на него взгляд.
И в этом взгляде было столько тепла, столько участия, что Анна вдруг поняла: вот он, человек, которому можно довериться. Который не предаст, не уйдёт, не бросит.
— Антон Степаныч, — начала она, но он перебил:
— Антон. Просто Антон.
— Антон, — повторила она, и имя это прозвучало как-то по-новому, близко, родно. — Спасибо вам. За всё спасибо.
Он улыбнулся — той тихой, доброй улыбкой, от которой на душе становилось тепло.
— За что спасибо? Я ещё ничего не сделал.
— За то, что есть вы, — сказала Анна просто.
Они сидели рядом, и за окном уже смеркалось, и в избе было тепло и уютно, и казалось, что так будет всегда. Но судьба распорядилась иначе.
***"
На следующий день, ближе к вечеру, когда Анна собиралась закрывать хлев, на улице послышался шум.
Кто-то шёл по дороге — тяжело, спотыкаясь, будто пьяный. Анна прислушалась, но не придала значения — мало ли кто по деревне ходит.
А потом раздался стук в дверь. Громкий, отчаянный.
— Аня! Открой! Аня!
Анна замерла.
Сердце ухнуло в пятки, потом забилось где-то в горле.
Голос этот она узнала бы из тысячи. Голос, который снился ей по ночам, который звала сквозь слёзы, который ненавидела и любила одновременно.
— Аня! Ради бога, открой!
Она подошла к двери, отодвинула засов.
Дверь распахнулась, и на пороге стоял Пётр.
Он был неузнаваем.
Похудевший, обросший щетиной, в грязной одежде, с мешком за плечами. Глаза запали, под ними тёмные круги. Весь дрожал — то ли от холода, то ли от волнения.
— Аня... — выдохнул он.
И рухнул в ноги.
Прямо на пороге, в снег, в грязь, он упал на колени, обхватил её ноги руками и зарыдал.
Рыдал громко, навзрыд, как ребёнок, трясясь всем телом.
— Анечка... родная... прости меня... бес попутал... прости, Христа ради...
Анна стояла, как громом поражённая.
Смотрела на него сверху вниз, на его голову, на его плечи, трясущиеся от рыданий. И не могла вымолвить ни слова.
— Ушла она... та баба... не нужен я ей оказался... выгнала, как собаку... А я понял, Аня, понял, что одна ты у меня... одна на всём свете... — бормотал он сквозь слёзы. — Прости... прости меня, дурака... Десять лет жили, а я всё перечеркнул... Анечка, родная, не гони...
Она молчала.
Стояла и молчала, и слёзы текли по её щекам. Слёзы боли, обиды, жалости — всего вместе.
Смотрела на него и видела не того Петра, который уходил в туман гордый и уверенный, а жалкого, раздавленного, потерянного человека.
— Встань, — сказала она наконец. Голос её был тих, но твёрд. — Встань с колен. Негоже так.
Он поднял на неё заплаканные глаза, не веря.
— Простила? — прошептал он.
— В дом иди, — ответила Анна, отворачиваясь. — Замёрзнешь.
Он встал, шатаясь, переступил порог. Мешок бросил у двери, сам остался стоять посреди избы, не зная, куда деть руки, куда смотреть.
Анна закрыла дверь, задвинула засов. Постояла, глядя на него. Потом сказала:
— Раздевайся. Садись к печи. Есть будешь?
— Аня... — он шагнул к ней.
— Не подходи, — она подняла руку. — Не сейчас. Садись и ешь.
Он послушно сел на лавку, стащил с себя тулуп, сапоги.
Анна поставила перед ним миску с похлёбкой, нарезала хлеба. Он ел жадно, давясь, обжигаясь, а она стояла у окна, глядя в темноту, и думала.
Что делать? Как жить дальше? Десять лет, письмо, боль, слёзы, Антон — и вот он, сидит за столом, жуёт, смотрит на неё собачьими глазами. Прощения просит.
Пётр поел, отодвинул миску. Осмелел немного, заговорил:
— Аня, я всё понял. Понял, какую глупость сделал.
Ты одна у меня, родная.
Никого мне не надо, кроме тебя. Век буду заслуживать прощение, всю жизнь буду в ногах валяться. Только прими обратно.
Она молчала.
— Я работать буду, Аня, в три погибели. Хозяйство подниму, дом поправлю, детей... детей, может, Бог даст... Ты прости, Анечка.
— Замолчи, — сказала Анна тихо. — Не надо сейчас слов.
Утро вечера мудренее. Ложись спать. На печи.
Он послушно полез на печь, улёгся, вздыхал, ворочался.
А Анна сидела у стола, подперев щёку рукой, и смотрела на огонь в печи. Мысли путались, сердце разрывалось.
Вспомнила Антона.
Его серые глаза, его тихую улыбку, его руки, чинившие крышу. Вспомнила, как тепло становилось на душе от одного его взгляда. И поняла вдруг, что, может быть, это и было счастье — то, что робко подходило к ней. А теперь...
— Прости, Антон, — прошептала она в темноту. — Не судьба.
Ночь прошла без сна.
Утром, когда рассвело, Анна поднялась, истопила печь, подоила Красулю.
Пётр спустился с печи, мялся у порога, не зная, чем заняться.
Она дала ему топор — иди, наколи дров. Он ушёл, обрадованный, что хоть какое-то дело.
Анна оделась и пошла к дому Дарьи. Знала, что Антон там, знала, что нужно сказать ему. Сердце колотилось, ноги подкашивались, но надо было.
Он вышел сам, будто ждал. Увидел её лицо — и понял всё.
— Вернулся? — спросил тихо.
Анна кивнула, не в силах говорить.
Он долго смотрел на неё. Потом сказал:
— Что решила?
— Приняла, — едва слышно ответила она. — Прости, Антон.
Он молчал.
В серых глазах его была боль — глухая, спрятанная глубоко.
Но он не показал её. Только вздохнул тяжело.
— Не за что просить прощения, Анна. Ты хозяйка своей жизни. Как решила — так и будет.
— Антон...
— Не надо, — перебил он мягко. — Всё понимаю. Десять лет — не шутка. Это не выкинуть. Идите с миром. А я... я тут, рядом. Если что — зови.
Он повернулся и пошёл к избе. У калитки остановился, обернулся на мгновение, словно хотел что-то добавить. Но не добавил. Вошёл и закрыл за собой дверь.
Анна стояла на морозе, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как что-то важное, тёплое, только-только родившееся, уходит из её жизни навсегда
. Слёзы текли по щекам, замерзали на ветру.
Она вытерла их рукавицей и пошла домой.
Дома Пётр уже колол дрова. Увидел её, заулыбался, засуетился:
— Аня, я тут почти всё переколол. Ещё надо?
— Надо, — коротко ответила она и прошла в избу.
День тянулся медленно, как больная река.
Анна делала привычные дела, но всё валилось из рук.
Перед глазами стоял Антон — его лицо, его взгляд, его тихое «идите с миром». И сердце ныло, ныло нестерпимо.
К вечеру прибежала Дарья. Влетела, как вихрь, затараторила:
— Анна! Слышала? Пётр вернулся! По деревне уже бабы судачат.
Говорят, в ногах валялся, прощенья просил. А ты? Ты простила?
Анна кивнула, не поднимая глаз.
— Ой, глупая, — Дарья всплеснула руками.
— А Антон? Антон-то как же? Он же к тебе... Он же...
— Не надо, тётушка, — перебила Анна. — Судьба такая.
Дарья покачала головой, вздохнула, но спорить не стала.
Посидела немного и ушла, оставив Анну одну.
Ночью, когда Пётр уснул на печи, Анна вышла на крыльцо. Ночь стояла звёздная, морозная.
Снег искрился под луной, переливался серебром. Тишина была такая, что слышно было, как где-то далеко-далеко потрескивает лёд на реке — весна приближалась.
Она смотрела на небо, на звёзды, на тёмный лес вдалеке. И думала о том, что жизнь прожить — не поле перейти. Ошибки, потери, боль — всё это было. И будет. А надежда? Была ли она?
Анна вздрогнула, прислушалась. Не может быть. Ещё зима, ещё мороз, ещё снег. Но звук повторился — ближе, явственней. И в крике этом слышалось что-то такое, от чего сердце защемило.
Она поняла вдруг: это не журавли. Это её душа кричит, её несбывшееся счастье, её потерянная любовь. Кричит и прощается с тем, что могло бы быть, но не случилось.
Антон не придёт больше. Не будет его тёплых взглядов, не будет тихих вечеров за чаем, не будет надёжных рук, чинящих крышу. Всё кончилось, не успев начаться.
Она постояла ещё немного, глядя на звёзды.
Потом перекрестилась на восток, где скоро должно было взойти солнце, и вошла в дом.
В избе было тепло, пахло щами и печёным хлебом.
Пётр спал на печи, посапывал, изредка вздрагивал во сне. Анна разделась, легла на свою половину, поджала ноги, обхватила себя руками.
Слезы текли по щекам, падали на подушку. Она плакала беззвучно, чтобы не разбудить, плакала о том, что могло бы быть, но не случилось. О серых глазах, о седине на висках, о тихой улыбке у колодца.
А за окном, в морозной ночи, всё кричали журавли.
Кричали и звали, и прощались, и обещали весну, которая обязательно придёт, даже если кажется, что зиме не будет конца.
Весна придёт. И жизнь продолжится. Но уже другой.
Анна закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, как в чёрную яму. И последнее, что она услышала, был журавлиный крик — далёкий, прощальный, навсегда.
. Конец.