Прогулка пятая из цикла «Счастье в Чащобах», в которой старый друг навестил нас с Милой и неожиданно для самого себя получил совет, который искал всю дорогу
Крепень появился на пороге неожиданно. Просто возник из утреннего тумана — коренастый, бородатый, с огромным ящиком за спиной, который, кажется, был тяжелее его самого.
— Бриль! — заревел он так, что с соседнего дуба посыпались листья. — Ты тут? Я три дня шёл!
— Тут, тут, — замахал я руками, выскакивая из дома. — Тише ты, Мила спит ещё!
Мила уже не спала. Она стояла в дверях, закутанная в одеяло, и смотрела на эту картину круглыми глазами. Карнур в её дворе — такого даже в самых смелых мечтах не привидится.
— Это Крепень, — представил я. — Мой друг. Я тебе про него рассказывал.
— Очень приятно, — сказала Мила таким тоном, будто к ней во двор зашёл лесной зверь и попросил чаю.
Крепень грохнул ящик на землю, отряхнул бороду и только потом заметил Милу.
— О, — сказал он и как-то сразу смутился. — А я не знал, что ты... что вы... Я вообще-то к Брилю, по делу. Можно?
— Заходи, — Мила уже оттаяла. — Раз по делу, то заходи. Чай будешь?
— Буду, — кивнул Крепень и осторожно, стараясь не задеть головой притолоку, шагнул внутрь.
За чаем Крепень рассказал, что привёз новый механизм для полива цветов. Тот самый, что когда-то показывал мне в тайной мастерской. Теперь он наконец-то получил добро от старейшин и хотел установить первый экземпляр в наших Чащобах — в благодарность за всё.
— Самый лучший экземпляр, — гордо сказал он, отхлебывая чай из кружки, которая в его руках казалась напёрстком. — Для друга.
Мила смотрела на него с интересом. Карнуры редко заходят в наши края, а уж такие — с подарками — вообще никогда.
— А как твоя жена? — спросил я между делом. — Всё ещё ворчит?
Крепень вздохнул. Так тяжело, что чай в кружке взволновался.
— Ворчит, — признался он. — Всё время. Говорит, что я больше люблю свои механизмы, чем её. Что пропадаю в мастерской сутками. Что...
Он замолчал. Мы с Милой переглянулись.
— А ты любишь механизмы больше? — спросила она неожиданно прямо.
Крепень задумался. По-настоящему. Я даже чай перестал пить, потому что таких задумчивых карнуров не видел никогда.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Я просто... я так умею. Это моё. А говорить о чувствах... я не умею. Она говорит, что я чёрствый. А я не чёрствый. Я просто молчаливый.
Мила вздохнула. Посмотрела на меня.
— Бриль, — сказала она. — Расскажи-ка Крепеню, как ты однажды забыл меня предупредить, что уходишь в лес. И что из этого вышло.
Я рассказал. Про то утро, про росинки, про компас, про красные глаза Милы и про то, как понял: даже у самых близких нет твоих мыслей в голове. Приходится говорить.
Крепень слушал очень внимательно. Потом спросил:
— И что? Ты теперь всегда говоришь?
— Всегда, — кивнул я. — Даже если в кусты на минуту. Мила смеётся, но я знаю — ей спокойно.
— А она? — Крепень кивнул на Милу. — Она что-то делает для тебя?
— Конечно, — улыбнулся я. — Она варит этот чай, который я обожаю. Она ждёт меня вечерами. Она научила меня, что тишина бывает разная — тяжёлая и лёгкая. И она не пытается меня переделать.Она просто... рядом.
Крепень долго молчал. Потом вдруг сказал:
— А я ведь никогда не спрашивал жену, чего она хочет. Просто дарил механизмы. Думал — полезно же. А она... она, наверное, хотела не механизмы.
— Хотела, — подтвердил я. — Тебя. Не твои изобретения. А просто тебя. С руками, с бородой, с молчанием этим твоим.
Крепень посмотрел на свои руки. Огромные, в мозолях, в масляных пятнах.
— А если я не умею иначе?
— А ты спроси. Просто спроси: «Чего ты хочешь?» И послушай. Не предлагай решение, не объясняй, почему это сложно. Просто послушай. И, может быть, сделай.
Мы сидели молча. Мила подлила чаю. За окном уже светало.
Крепень уехал после обеда. Механизм для полива оставил — огромный, блестящий, с красивыми шестерёнками и цветочным узором на боку. Мила долго рассматривала его, трогала каждую деталь.
— Красивый, — сказала она. — Он всё-таки не только механизмы любит. Он в них душу вкладывает. Просто не знает, как это показать.
— Знает, — усмехнулся я. — Он же приехал. Три дня шёл. Чтобы поставить этот механизм здесь, а не где-то ещё. Это и есть его способ говорить.
— А ты умеешь понимать такие способы, — Мила посмотрела на меня с той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор сердце заходится. — Повезло мне.
— Это мне повезло, — сказал я.
Вечером мы сидели на крыльце и слушали, как новый механизм тихо постукивает в саду, поливая цветы. Где-то там, по дороге к Хребту, ехал Крепень и, наверное, думал о том, что скажет жене. Или уже не думал, а просто ехал и ждал встречи.
— Как думаешь, — спросила Мила, — у них всё наладится?
— Наладится, — ответил я. — Потому что он спросит. А она ответит. И они услышат друг друга. Может, не сразу, может, через ссоры и обиды. Но услышат.
— Откуда ты знаешь?
— Я много где был, Мила. Много чего видел. Главное в любви — не уметь красиво говорить. Главное — хотеть слышать. А он захотел. Я видел.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленькая щепка от того самого ящика, в котором Крепень привёз механизм. Он отломил её случайно, когда ставил подарок, и хотел выбросить. А я подобрал. Потому что такие вещи нельзя выбрасывать. Они помнят дорогу, дружбу и то, как один старый карнур три дня шёл через горы, чтобы сделать приятное другу. И ещё они помнят, что даже самые молчаливые иногда говорят громче всех. Просто их слова надо уметь услышать. Не ушами — сердцем.