Всё началось с клочка бумаги.
Регина устроилась в подсобке для сотрудников на жёстком пластиковом стуле, привалившись к ледяной стене. В пальцах она комкала кусочек белой салфетки. Перечитывать торопливые строчки, нацарапанные детской рукой, не требовалось — она выучила их назубок. Короткое, но острое как нож послание:
«Я Алиса Голубева. Пожалуйста, помогите. Мне угрожает опасность».
Ряды восклицательных знаков превращали слова в отчаянный вопль о спасении. Регина мгновенно догадалась, чья это записка. Та самая малышка. Её невозможно было не заметить. Тощая, с бледной кожей, невероятно милая, с длинными волосами цвета тёмного шоколада, заплетёнными в низкий хвостик, и огромными глазами, чуть скошенными, как у кореянки.
Прелестная девочка лет двенадцати. Но с какой-то необычной аурой — не зря Регина сразу выделила её из толпы. Когда они вошли в кафе вместе с родителями, взгляд официантки невольно зацепился именно за неё. Теперь Регина знала имя — Алиса. Они заявились поздно, почти перед закрытием. Народ уже рассосался. Девочку вели за руки двое взрослых — мать с отцом, судя по всему.
С первого взгляда было ясно: очень богатые. Не по шмоткам — нынче все щеголяют модой, по одежде не определишь. По глазам. Мужчина смотрел свысока, с лёгкой спесью, чувствуя себя полным хозяином положения. А в глазах жены читалось высокомерное презрение ко всем вокруг. Отвратительная парочка.
Конечно, не все богачи казались Регине такими мерзкими. Но эти принадлежали к особой породе клиентов. Зажиточные, надменные, вечно ноющие на сервис или еду. Регина вкалывала официанткой в этом заведении без малого семь лет. За это время она научилась читать людей как открытую книгу. Научишься, когда чаевые и премия висят на волоске.
Любая промашка — и капризный тип побежит жаловаться на официантку, прощай бонус за месяц. А Регина и без того жила впроголодь, считала каждую монету. За спинами важных родителей семенила тихая девчушка. Регине это сразу кольнуло — странно как-то. Обычно семьи держатся кучно, родители с детьми бок о бок.
Или, наоборот, впускают ребятишек первыми.
«В конце концов, кафе семейное», — подумала Регина, повидавшая за годы уйму таких компаний. А здесь дочь плелась сзади. Безмолвная, отстранённая, словно привидение. Они уселись за столик посреди зала. Регина приблизилась, протянула меню. Отец буркнул что-то, даже не удостоив её взглядом.
Она отступила. Не нужно маячить перед гостями. Позовут, когда решат заказать. У официантки дел невпроворот — закрытие на носу. Барную стойку протереть, посуду расставить по полочкам. Издалека она поглядывала на столики. И сразу кольнуло: одежда девочки как-то не по сезону. Июль в разгаре, жара такая, что кондиционеры еле тянут.
К вечеру полегче, но на улице всё равно парило невыносимо. А на ней — осенний набор: длинные свободные штаны тёмного цвета, кроссовки, кофта с длинными рукавами. Мода у тинейджеров переменилась? Нет, не верилось. Регина намотала на ус кучу детворы.
Летом девчонки их возраста обычно щеголяют открытыми, обтягивающими шмотками, чтобы красоваться.
Бывают, конечно, всякие субкультуры — панки, эмо, кто там ещё. Регина в них не копалась. Но эта не походила ни на кого из них. Альтернативщики обычно звенят браслетами с символикой, красят шевелюру в кислотные тона, мажутся ярким гримом. Регина к этому относилась спокойно.
Возраст такой — пробовать, экспериментировать. А вот Алиса казалась скорее затворницей в монашеском облачении. Чёрная одежда от шеи до щиколоток, ни следа макияжа, взгляд угасший, в пол упёртый. Зрелище настораживающее, выбивающее из колеи. Ни искры в глазах, ни детской живости, ни любопытства.
Регина тогда прикинула: не больна ли она? Видела она и таких ребятишек с отклонениями в развитии. Мужчина заказал кофе себе и жене, молочный шейк дочке, блинчики с фруктами всем троим. Семья спешно поела. Регина тем временем хлопотала по залу, но то и дело косилась в их сторону.
Регина особенно присматривалась к девочке. Она ковыряла аппетитные блинчики без всякого восторга. Словно жевала по обязанности, а не от души. Ни тени эмоций на бледном, но милом лице. Родители между тем перешёптывались, даже улыбались друг другу. Но ни один ни разу не повернулся к дочке. Будто её и нет на свете.
Регина в душе посочувствовала малышке. У неё самой отец был из таких — отстранённый, ледяной, не замечавший дочь и не вникавший в её жизнь. Зато мама всё компенсировала: выслушает, утешит, обнимет в нужный момент. Работала много, но всегда чуяла, когда дочери тяжко. В свои сорок Регина так и не смирилась с потерей матери.
Отец жив-здоров, но в другом городе, с новой семьёй. Раньше-то внимания не уделял, а теперь и подавно. Словно и не родня они. Регина не тужила по нему. С детства так было — без тепла, без близости. Привыкла жить без этого.
В этой семье, что заглянула под занавес, родители держались с дочерью одинаково холодно. Ни мать, ни отец.
Девочка словно воздух для них. За весь ужин отец удостоил её взгляда лишь раз — когда она локтем задела его кофейную чашку. Несколько капель растеклось по столу. Малышка мгновенно сгорбилась, плечики дёрнулись в ожидании взбучки. Регина это ясно разглядела.
Отец рявкнул что-то грубое, окинув дочь взглядом, полным отвращения — как на гадкое, но безобидное насекомое. Мать лишь вздохнула с досадой: опять ты всё испортила, неумеха. Отвратные типы, ничего не скажешь. Но родителей не выбирают — с какими достались, с теми и расти. Бывает и хуже: детдома ломятся от сирот, беспризорники по улицам слоняются.
Есть семьи совсем на обочине, где детям и вовсе несладко. Эта хотя бы не голодает, не в лохмотьях ходит. Ужинали недолго, потом ушли той же шеренгой, что и пришли: родители впереди, девочка — бледным призраком сзади.
Регина защёлкнула дверь за ними. Смена закончилась. Это кафе для семей, а не круглосуточный бар. Она потянулась, выдохнула с облегчением. Наконец-то кончился этот выматывающий день. Народ валил толпами, ноги гудели. Осталось прибраться: столы протереть, пол подмести, мусор собрать — и домой.
А дома ждали уютный диванчик с телеком, тёплый плед и любимцы — рыжий Панкейк да белый Зефир. Собственной семьёй Регина к сорока так и не обзавелась — и не тужила. Раньше болело, теперь смирилась. Но удар был сокрушительный: новость о бесплодии перевернула её мир.
Дети нравились ей с пелёнок. Мечтала о большой семье, уже имена придумала сыновьям с дочками. Не сбылось. Но Регина собралась, нашла другие источники радости. Только любовь к малышам не угасла.
В этом кафе она работала не зря — семейное место. Дети чуяли её тепло, тянулись к улыбчивой тётке. Она была у них фавориткой. Пошутил — рассмешил, утешил — успокоил, уговорил на полезную еду. Родители в отзывах хвалили — приятно.
Регина обтёрла все столы, кроме последнего. Его очередь. И тут глаз зацепился за записку. На обрывке салфетки, красным карандашом. В детском кафе на каждом столе — стаканчики с цветными карандашиками для рисунков.
Листы бумаги тоже были, но салфетка удобнее — крохотная, незаметная. Просунула под солонку с перечницей. Регина пробежала глазами текст — и застыла. Девочка не просто нездорова. Ей грозит беда. Нужна помощь. Не зря интуиция кольнула сразу.
Регина сидела в тесной комнатке для персонала, сжимала в пальцах обрывок салфетки и лихорадочно перебирала варианты, что делать дальше. В голову упорно лезла одна мысль: идти в полицию.
Но от этой идеи становилось тревожно. Женское чувство подсказывало: её рассказ там вряд ли воспримут всерьёз. А устраивать шум, давить, скандалить, отстаивая свою правоту, Регина так и не научилась, хоть уже и разменяла пятый десяток.
Пугало её не то, что над ней могут посмеяться. Больше всего грызла другая мысль: если не поверят, что тогда?
Оставить ребёнка один на один с бедой? Нет, она уже знала, что не сможет спокойно продолжать жить, если не попытается вытащить Алису из беды. Перед глазами стояли потухшие глаза девочки, её худенькие опущенные плечи. Как вообще существовать, зная, что где-то мучается ребёнок, который выбрал именно тебя, чтобы попросить о помощи?
Собравшись, Регина быстро довела до конца все дела в кафе и вызвала такси. Записка лежала в её сумке, словно жгла изнутри. Она была уверена: покажет её дежурным, и они просто обязаны будут что-то предпринять. Однако всё вышло так, как она и опасалась: в отделении к её словам отнеслись без интереса.
«Да это она просто прикольнулась над вами», — криво усмехнулся следователь с уставшим взглядом. — «У меня у самого дочь того же возраста: насмотрится сериалов — и несёт всякую чушь».
«Вы не понимаете, эта девочка не выглядела так, будто шутит. У неё были ужасно испуганные глаза», — возразила Регина.
«Ну, значит, артистка талантливая», — пожал плечами человек в форме, явно желая поскорее отвязаться от настойчивой посетительницы — дел у него и без неё было полно.
«Но хотя бы примите заявление, проверьте семью», — не сдавалась она.
«С какой стати? Вы лично видели, чтобы её били или хотя бы оскорбляли?» — он прищурился. Регина лишь мотнула головой. В этот момент она окончательно поняла: пробить эту стену ей не удастся, мужчина не воспринимает её всерьёз.
«Посмотрите ещё раз на эту салфетку, это же настоящий крик о помощи», — тихо сказала она.
«Да это глупая детская выходка, уверяю вас», — отмахнулся следователь. — «У меня тут дел поважнее, чем ваша бумажка».
«И что же мне теперь делать?» — растерянно прошептала Регина.
«Идите домой», — сухо ответил он. — «А эту бумажку по дороге в мусорку выбросьте».
«И выбросьте из головы весь этот случай. Подростки и не так ещё выделываются, возраст такой. Я бы вам массу баек рассказал про их выходки, да времени нет», — отрезал он.
Регина шла по ночному городу медленным, тяжёлым шагом. До полуночи оставалось совсем немного. Ноги нили от усталости, но в сознании билась только одна мысль: как вытащить девочку из беды. Возможно, для Алисы эта каракуля на салфетке — последняя возможность спастись. Родители издеваются над ней, иначе зачем было бы скрывать послание именно от них.
Что творится за дверьми их квартиры? Через какие пытки ей приходится проходить? А вдруг… вдруг следователь всё-таки прав, и это действительно глупая затея? Может, холодность родителей — лишь мера наказания за какую-то похожую «шутку»? Как же хотелось ухватиться за эту версию и успокоиться. Но перед внутренним взором снова вставали глаза Алисы. Такой страх не сыграешь.
Этот ребёнок несчастен, по-настоящему сломан внутри — Регина чувствовала это своей интуицией ещё до того, как наткнулась на записку.
«Похоже, придётся звонить Антону», — вслух сказала она. Решение было нелёгким, но выбора почти не оставалось. Ребёнка надо спасать, а когда на кону детская жизнь, любые средства становятся допустимыми. Антон не откажет, она в этом почти не сомневалась. По крайней мере, из всех её знакомых только у него были нужные возможности.
Антон. Когда-то он был самым близким для неё человеком. Сейчас даже странно вспоминать, но много лет назад он казался ей воплощённым идеалом. Тем самым лучшим мужчиной. Высокий, спортивный, целеустремлённый. Познакомились они в продуктовом магазинчике, где Регина тогда работала продавщицей.
Небольшой, типичный «у дома», где продавали и еду, и бытовую химию, и канцтовары — всё понемногу, чтобы жители окрестных домов могли купить нужную мелочь, не уходя далеко.
Антон и был одним из таких соседей. Часто заглядывал: то за сигаретами, то за пивом, то за пельменями. Регине нравился этот жизнерадостный парень: всегда бодрый, всегда вежливый, аккуратный и со вкусом одетый.
Иногда Антон заходил в магазин один, иногда в компании друзей. Со временем Регина уловила: девушки у него нет. Пока нет — и это её тайно радовало, хотя тогда она ещё не до конца понимала, почему именно.
Однажды Антон появился навеселе: взгляд чуть мутноватый, на лице — безоблачная, счастливая улыбка. Регине это не показалось ни неприятным, ни отталкивающим, скорее даже забавным. Антон попросил насыпать ему пару килограмм картошки, и пока она возилась с весами, вдруг разговорился:
— Вы не думайте, что я алкаш какой, просто немного принял. Повод есть — мне сегодня лейтенанта дали. Я этого столько ждал.
— Я и не подумала о вас ничего плохого, — ответила Регина, улыбаясь. — И правда, поздравляю.
— Я же с детства в органы рвался, преступников ловить, всё как в кино. Насмотрелся фильмов, наверное, — он усмехнулся. — Мне только твердили, что ничего не выйдет: здоровье слабое, да и отец сидел. Я его и не знал толком, он по зонам всю жизнь катается. Но я всё равно упёрся. Юрфак сам поступил, потом пару лет консультантом тут в отделе отработал, неаттестованным, за копейки. И вот — сегодня приказ показали, звание присвоили.
В магазине не было больше ни одного покупателя, и Регина могла слушать Антона, никуда не торопясь. Ей было удивительно приятно так просто болтать с симпатичным парнем и узнавать о нём что-то настоящее, личное. Оказалось, у Антона всегда была мечта — и теперь она сбылась.
— Это так здорово, когда мечты сбываются, — сказала Регина. — Если чего-то очень сильно хотеть, оно и правда рано или поздно случается.
— А вы?.. — Антон поднял на неё внимательный взгляд. От этого долгого взгляда у Регины екнуло сердце, по спине пробежали мурашки. — Вы тоже о чём-то мечтаете?
Она смутилась. Мечта у неё, конечно, была, и очень сокровенная. Но делиться таким с немного подвыпившим знакомым казалось неправильным. Слишком личное.
К тому времени Регина уже жила одна. Отец перебрался в другой город и завёл новую семью. Она невольно думала: так же ли холоден он с детьми своей новой женщины, или там он пытается казаться мягче и заботливее, чтобы выглядеть лучше, чем есть на самом деле.
Мамы к тому времени уже не было. Совсем ещё не старую женщину не стало внезапно, прямо на рабочем месте — сердце не выдержало. Коллеги потом только тяжело вздыхали: «Загнала себя…». Сутками пропадала на заводе, брала по две смены, вот и надорвалась.
Когда случилась беда, Регина уже была совершеннолетней. Училась в педуниверситете, готовилась стать учительницей истории. Детей она обожала, легко находила с ними общий язык. Именно мама подтолкнула её в эту сторону:
«Тебе прямая дорога в школу, — не раз говорила она. — С твоим характером надо работать с детьми». Регина соглашалась: да, рядом с детьми — её место.
После ухода отца матери пришлось несладко. Денег хронически не хватало, и та пошла в две смены — тянуть дочь на себе. На бывшего мужа рассчитывать не приходилось. Пока Регина не достигла восемнадцати, он ещё исправно платил алименты, но стоило дочери отпраздновать совершеннолетие — и любая поддержка оборвалась.
Мать буквально жила на износ, чтобы обеспечить хотя бы необходимое. Работа была тяжёлой, выматывающей. Регина жалела её, пыталась помогать во всём. Даже всерьёз подумывала бросить университет и пойти работать. Но мать стояла насмерть:
«Даже не думай. Как-нибудь протянем. Чуть-чуть осталось, доучись. Получишь диплом, станешь учителем, уважаемым человеком. Не придётся тебе, как мне, горбатиться и здоровье тратить».
Тогда Регина решила, что обязательно станет педагогом. И не просто учителем, а лучшим в школе, устроится в гимназию с хорошей зарплатой, чтобы мама наконец могла меньше работать и больше отдыхать. Но этим мечтам не суждено было сбыться: мать умерла, когда Регина училась на третьем курсе. В один момент девушка оказалась совершенно одна в этом мире.
От учёбы всё равно пришлось отказаться: теперь себя нужно было обеспечивать самой, и Регина устроилась продавцом в ближайший дворовой магазин. О несбывшейся карьере она почти не думала. Диплом, уроки истории, школьные кабинеты — всё это казалось мелочью на фоне беды, обрушившейся на её жизнь.
Мама была самым близким человеком, единственной по-настоящему родной душой. Она любила дочь до последней крупицы сил, понимала с полуслова, оберегала, поддерживала. После её смерти Регина почувствовала, будто у неё из-под ног выбили землю. Внутри она видела себя хрупкой травинкой на ветру — замерзающей, одинокой, грустной. Никто больше не интересовался, как она живёт, не болит ли сердце, не страшно ли ей.
С того дня она жила одной мыслью: чтобы рядом появился свой человек. Родной, принимающий, с которым можно разделить и радость, и беду. Она грезила о семье, о добром, красивом муже, о трёх детях минимум, чтобы в квартире всегда стоял смех, шум, жизнь. Одиночество давило — приходила домой, а там тишина, и даже словом ни с кем перекинуться.
И всё это она никак не решалась выговорить Антону, хотя душа буквально просилась наружу, а он, казалось, действительно хотел услышать её ответ. Смотрел внимательно, прямо, ожидающе. «Ладно, будь что будет», — решила она.
— Я о семье мечтаю, — тихо сказала Регина и сразу опустила глаза.
— О семье? — в его голосе прозвучало искреннее удивление. Антон посмотрел на неё по-новому — мягко, тепло, с участием. У девушки даже внутри посветлело. Казалось, он сразу догадался, как ей нелегко.
— Тяжело, да? — спросил он негромко. Регина кивнула. Да, жить без мамы тяжело, ещё тяжелее — тянуть всё одной, понимать, что тебе, по сути, никого нет дела. Сирот хотя бы стараются пристроить под опеку, найти им взрослых, которые возьмут ответственность.
А ей уже «официально» было положено справляться самой: совершеннолетняя, значит, взрослая. Никого не волнует, что ей чуть за двадцать и никакого жизненного опыта за душой.
Почти не замечая, как это произошло, Регина постепенно выложила Антону всю свою историю. Он слушал внимательно, не перебивал, иногда кивал, иногда вставлял короткое слово в тему. И она ясно видела: он не просто отбывает вежливость, ему действительно важно то, что с ней происходит.
— Знаешь… может, как-нибудь прогуляемся? — вдруг сказал Антон. — Даже не «как-нибудь», а завтра. Сегодня я не в лучшей форме. Во сколько ты смену заканчиваешь?
— В восемь, ночная приходит, — ответила Регина.
— Тогда я к восьми и загляну, — улыбнулся он. — Ты мне, если честно, давно нравишься: красивая, такая скромная, спокойная. Не то что многие девчонки. Я всё не решался заговорить, думал, пошлёшь. А теперь, после того, что ты рассказала, я понял, какая ты… Ну так что, можно завтра за тобой зайти?
— Заходи, — выдохнула ошарашенная Регина. Антон назвал её красивой и пригласил на свидание. Неужели всё это происходит с ней на самом деле?
Следующий день она прожила в сладком ожидании вечера, пополам со страхом. А вдруг Антон позвал её только из жалости? Или это говорило в нём выпитое, а утром он пожалел и передумал? Вдруг вообще забыл их разговор? Что, если не придёт?
Но он пришёл. Ровно в восемь Антон ждал её у входа в магазин с тремя розами в шуршащей плёнке. Сердце у Регины подпрыгнуло: ей ещё ни разу в жизни не дарили цветов, и это оказалось удивительно приятно. Антон отвёл её в кафе, а потом они долго бродили по городу и говорили обо всём на свете.
По дороге он рассказал о себе. Вырос он в многодетной семье — хотя назвать это семьёй было сложно: мать одна тянула троих сыновей, пока их отец «гастролировал» по тюрьмам. Бедовый был человек: то кража, то драка, то разбой. Тянуло его на приключения, а спокойная жизнь вызывала только скуку.
Мать больше всего на свете боялась, что кто-то из её сыновей повторит отцовскую судьбу, поэтому держала мальчишек в ежовых рукавицах, не спуская ни малейшей шалости. Энергии в ней было море — на всех троих погодок хватало.
То ли строгий контроль помог, то ли гены сыграли иначе, но все трое «вышли в люди». Старший Лёнька устроился в автосервис, средний Пётр стал машинистом. А Антон с детства бредил полицией, что по меркам сына-рецидивиста звучало почти нелепо. После девятого класса он пошёл в юридический колледж, а позже, уже отслужив в армии, сумел поступить и в университет.
— Все твердили, что у меня ничего не выйдет, а я всё равно выстоял, — улыбался Антон. — Теперь вот лейтенант.
— Нравится тебе служба? Не разочаровался?
— Наоборот, — уверенно ответил он. — С каждым днём всё больше понимаю, что попал на своё место.
Регина искренне радовалась за него. Карьера Антона развивалась довольно быстро, но и работал он на износ. Мог пропадать сутками, его могли вызвать среди ночи, и приходилось мгновенно бросать все планы. Регина принимала это без обид и сцен, не выпрашивала лишнего внимания, не устраивала истерик, как можно было ожидать от молодой девушки. Работа есть работа.
Вскоре они съехались — Антон переехал в мамину квартиру Регины. Он до этого снимал комнату неподалёку, и предложение жить вместе исходило как раз от неё. Антон оказался настоящей находкой по хозяйству: и кран починит, и обои подклеит, и за плитой не побрезгует постоять. Стирка, глажка — всё умел, не ломался. Но главное было даже не в этом. У Регины наконец появился близкий человек, который слушает, понимает и становится опорой.
У самого Антона тоже был непростой жизненный путь, поэтому он легко чувствовал её боли и страхи. Рядом с ним она ощущала себя за каменной стеной. Получал он прилично и часто радовал Регину подарками: одеждой, украшениями, сумками, обувью. Больше всего сердце грели мелочи — мягкие игрушки, любимые сладости, цветы без повода.
Впервые в жизни она увидела море именно с Антоном. А потом он затеял в квартире ремонт и буквально преобразил её. Да, было чуть щемяще от мысли, что комнаты больше не похожи на те, в которых жила мама. Но вместе с тем пришло облегчение: стены перестали напоминать о трауре и одиночестве, появилось ощущение, что жизнь можно перелистнуть и начать заново.
Затем сыграли свадьбу. Тихую, без ресторана и толпы гостей. Звать со стороны было практически некого, да и сам Антон не стремился к помпезности. Его мать взяла дело в свои руки: пригласила молодых к себе, накрыла богатый домашний стол. Собрались тесным кругом: молодожёны, братья Антона с жёнами и детьми и, конечно, главная в их семействе — мать.
На свадьбе все наперебой желали молодым поскорее завести детей — и побольше. Антон с Региной и сами об этом мечтали. Тему детей они поднимали не раз.
— У нас обязательно будет сын, — рассуждал Антон. — Я стану ему настоящим отцом, буду проводить с ним кучу времени, мы будем лучшими друзьями.
Регина мягко улыбалась, слушая его. Она понимала, откуда такое горячее желание: Антон хотел подарить ребёнку то, чего был лишён сам, — заботливого, присутствующего в жизни отца.
Ей грела душу его готовность к отцовству: она тоже давно вынашивала мечту о детях. От мысли о будущей большой, дружной семье у неё перехватывало дыхание.
Имена для будущих малышей она придумала ещё в юности — и даже как-то поделилась ими с Антоном. Он одобрил выбор. Казалось, всё идёт как надо. Только беременность всё не наступала.
По началу супруги не придавали этому большого значения: ну месяц раньше, месяц позже — какая разница. Оба работали, обустраивали дом, иногда выбирались в поездки. Заграницу позволить себе не могли, но каждое лето летали к морю на родное побережье.
Прошёл год, потом второй. А ребёнка всё не было. Регина уже начала по-настоящему тревожиться, но к врачам идти не спешила. Будто заранее чувствовала, что может услышать не то, к чему готова. Антон же сохранял оптимизм:
— Ты опять себя накручиваешь, — успокаивал он. — Сходи, обследуйся. Ну, пропьёшь курс лекарств, и всё наладится. Сейчас же всё лечится. Так хочется уже сына на руках подержать.
Он действительно грезил отцовством, и Регина не сомневалась, что из него выйдет замечательный папа. Да и её собственная жизнь всё чаще казалась незаполненной без детского смеха. В итоге она решилась и отправилась в больницу. В женской консультации ей выписали целый список анализов, и Регина покорно прошла все обследования.
Анализы оказались почти безупречными. Потом её отправили на УЗИ — и именно там всё вскрылось. У Регины обнаружили врождённую аномалию органов малого таза. Жить это не мешало, но возможность выносить ребёнка исключало полностью.
— И что же мне теперь делать? — сорвалось у неё.
Она расплакалась прямо в кабинете. Врач, женщина средних лет, смотрела на неё с явным сочувствием.
— Не убивайтесь так, — мягко сказала она. — Медицина развивается, возможно, когда-нибудь научатся это исправлять хирургически. Но на сегодняшний день единственный реальный вариант для вас — суррогатная мать.
От этих слов у Регины на миг полегчало. Появился лучик надежды. Она даже улыбнулась, поблагодарила доктора. Раз есть хоть какой-то шанс — она его обязательно использует.
Но дома, досконально изучив тему суррогатного материнства, Регина поняла: нет, для них этот путь закрыт. Стоимость заоблачная, риск огромный. Хватало историй о том, как суррогатные мамы отказывались отдавать ребёнка, а внятных законов, защищающих биологических родителей, ещё толком не было. Никаких гарантий.
А главное — деньги. Таких сумм у них с Антоном не было и взяться им было неоткуда. Мечта о ребёнке обрушилась окончательно: никогда, ни-ког-да.
Вечером она всё рассказала мужу. Антон впервые за всё время их знакомства выглядел по-настоящему потерянным. Регина ясно видела, какие мысли крутятся у него в голове — те же самые, что мучили её саму. Как так? Они же строили планы, фантазировали о будущем, верили, что всё получится…
Ей до боли хотелось, чтобы он, как раньше, обнял её, провёл рукой по волосам, уверил, что всё образуется. Но Антон лишь глухо произнёс:
— Мне нужно побыть одному.
Он ушёл в спальню, а Регина осталась в гостиной наедине с опустошением.
К этой теме они больше не возвращались. Жизнь как будто продолжилась по инерции. Работа, общие завтраки и ужины, вечера перед телевизором на диване. Но между ними повисла тяжёлая, тягучая тишина, и обоим под этим грузом было невыносимо.
— Слушай, давай пока просто поживём, как живём, — как-то раз сказал Антон. — Ты знаешь, как сильно я хочу стать отцом. И ты детей хочешь, это я понимаю не хуже тебя. Нам нужна пауза. А там видно будет.
Регина молча согласилась. Антон, в сущности, был прав: что им оставалось, кроме как продолжать жить дальше, как-то устраиваясь в новых условиях.
Она обошла ещё нескольких специалистов. Их вывод оказался единодушным: самостоятельно выносить ребёнка она не сможет, и медицина пока ничем помочь не в состоянии. Постепенно Регина смирилась, хотя это далось ей очень дорогой ценой. Антон, казалось, тоже принял реальность: снова шутил, улыбался, только о будущем с детьми больше не говорил и в целом как будто остыл.
Регина с ужасом ловила в его поведении знакомые черты — те самые, отцовские: холод, отстранённость. И ведь находила, по крайней мере ей так казалось. Это пугало.
Она убеждала себя, что всё логично: они давно женаты, конфетно-букетный период позади, страсти улеглись, а Антон просто устает на службе, не до нежностей. Но по прежнему Антону она тосковала. По их лёгкости, теплу, по мечте о светлом будущем с детским смехом.
Однажды Регина осторожно предложила взять ребёнка из детского дома. В приютах так много малышей, которым остро нужен дом и родители — почему бы не подарить хотя бы одному из них семью.
— Нет, — отрезал Антон, качая головой. — Вот это точно не вариант. Не хочу растить сына или дочь какого-нибудь алкаша или уголовника. Гены, знаешь, выстрелить могут когда угодно. Сначала и не поймёшь, кто тебе достался. Мать всю жизнь тряслась, что мы в отца пойдём. Повезло, что обошлось. А если нам не повезёт?
Регина спорить не стала. Такое решение должно быть обоюдным. Она чувствовала, что смогла бы принять приёмного малыша как родного: в ней копилось слишком много нерастраченного тепла, слишком сильно хотелось защищать и растить маленького человека. Антон же ясно дал понять: ему нужен только свой, кровный ребёнок. Это его право.
И всё же Регина не до конца теряла надежду когда-нибудь переубедить мужа. На всякий случай она иногда просматривала базы сирот: такие они казались трогательные, беззащитные, неприметно потерянные в жизни. Хотелось каждого из них прижать к себе, согреть. Но Антон, очевидно, ещё не был готов к такому шагу.
Это был тот самый момент, когда привычный мир Регины резко качнулся. К такому повороту она не была готова.
Антон, как обычно в последнее время, вернулся поздно: задержки до ночи стали нормой, объяснял их завалами по работе и сложными делами. Но сегодня в нём было что-то иное. Глаза светились, на лице блуждала довольная улыбка, которую он явно пытался спрятать.
— Что-то случилось? — осторожно спросила Регина. Она решила, что мужа либо снова повысили, либо он раскрыл особенно трудное дело. То, что прозвучало дальше, не укладывалось в её представления о реальности.
— Нам нужно серьёзно поговорить, — произнёс Антон. Радостный блеск в глазах тут же погас, лицо стало жёстким и отстранённым, словно один только её вид вернул его с небес на землю и испортил настроение. Ему явно было не по себе рядом с женой, и это ощущение тревожило.
— Что случилось? — Регина напряглась. — Давай присядем, поговорим.
Антон, то запинаясь, то надолго отводя взгляд, выложил всё сразу. Он говорил о своем разочаровании из‑за несбывшихся мечтаний о детях, о накопившейся усталости — и физической, и душевной, о том, как чувства к человеку, который когда-то был самым близким, потихоньку остыли, и о том, как его раздирали сомнения из‑за этого.
Оказалось, всё это время Антону было больно и тяжело, просто он старался не показывать этого, а Регина, занятая своими переживаниями и разбитыми планами, не замечала его внутренней борьбы.
И именно в этот период в отдел, где служил Антон, пришли двое практикантов-старшекурсников. Парня определили в убойный отдел, а вот девушку приставили к Антону: у него накопилась гора рутинной бумажной работы, и юную помощницу направили именно к нему.
Практикантка оказалась более чем симпатичной. Сначала Антон думал только о делах и не позволял себе лишних мыслей, пока однажды она сама не призналась ему в любви. Юля, глядя ему прямо в глаза, едва сдерживала слёзы, и Антон ясно чувствовал: это не игра, не каприз, она говорит абсолютно искренне.
И он искренне не понимал — зачем он вообще мог понадобиться такой девчонке.
Антон, по его собственным словам, никогда не считал себя каким-то особенным: ни богатства, ни влияния, да и красавца из него, мягко говоря, не вышло. Поэтому признание Юли ошеломило: выходило, что она и правда влюбилась.
Это неожиданно приятно задело его самолюбие — ещё бы, такая эффектная девушка и вдруг воспылала чувствами к обычному следователю.
Он пытался объяснить практикантке, что они совершенно не пара: ей нужен молодой, свободный, перспективный, а не женатый мужчина постарше. Но Юля оказалась удивительно настойчивой и шла к своему желанию до конца. В какой‑то момент Антон всё‑таки сломался, и между ними завязалась интимная связь.
Регина слушала и будто медленно проваливалась в бездну. Как же так? Она ведь верила Антону больше, чем самой себе, думала, у них просто тяжёлый этап в браке, а он…
— В общем, я уже несколько месяцев живу как между двух огней, — продолжал Антон. Выглядел он при этом так, словно предали именно его, а не он сам разрушил доверие жены. Видно было, что совесть всё же не даёт ему полностью радоваться новому роману.
— Ну что ж… спасибо за честность, — выдавила Регина, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Раз ты говоришь мне всё это сейчас, значит, уже принял какое‑то решение.
В глубине души она надеялась, что дальше он произнесёт совсем другие слова: попросит прощения, скажет, что оступился, что всё прекратит, потому что любит её, а не Юлю. Она знала, что простила бы. Да, понадобилось бы время, но, возможно, они смогли бы вернуть хотя бы часть прежней близости.
Но…
— Понимаешь, — тяжело вздохнул Антон, — сегодня Юля сказала мне, что… В общем, она ждёт ребёнка. Представляешь?
На этих словах он уже не смог сдержать торжествующей улыбки. Лицо озарилось радостью, плечи распрямились, будто вместе с признанием он сбросил с себя тяжёлый камень.
Регина, наоборот, словно сжалась внутрь. Острая боль пронзила грудь, дыхание перехватило. Всё стало ясно без слов: Антон уйдёт. Конечно, уйдёт — к Юле и их будущему ребёнку. Он всю жизнь мечтал о детях, и вот другая женщина подарила ему то, чего она, Регина, никогда не сможет дать.
Антон получит всё, о чём мечтал: семью, ребёнка, а там, возможно, и не одного. Регина же ясно видела своё будущее: та же мамина квартира, та же тишина и снова полное одиночество, как когда‑то давно.
— Уходи, — тихо сказала она.
— Что? — не сразу понял Антон.
— Убирайся из моей квартиры.
Он кивнул, потом с тревогой посмотрел на неё:
— С тобой точно всё будет в порядке?
— Думаешь, я из‑за тебя с собой что-то сделаю? — криво усмехнулась Регина. Честно говоря, такая мысль действительно мелькнула у неё в самую первую секунду.
«Я так виноват. Ты хорошая, не заслуживаешь такого, как я», — бормотал Антон. Хотелось крикнуть: «Ты тоже не плохой!» — но вместо этого она просто развернулась и ушла в другую комнату.
— Вещи заберёшь завтра, когда я на работе буду, — бросила она уже оттуда. — А сейчас — уходи.
Антон ушёл. Ночью Регина долго рыдала, уткнувшись лицом в его свитер. Утром она сунула этот свитер в сумку и взяла с собой на работу — как единственную ощутимую память о прежней жизни. Ей всё ещё было важно сохранить хотя бы что-то, связанное с Антоном. Видимо, любовь не исчезла, несмотря на предательство.
Они официально развелись. Регина снова осталась одна в своей квартире. Чтобы не сойти с ума от тишины, завела двух котов: одного взяла из приюта, другого подобрала на улице — худого, грязного, с воспалёнными глазами, которого потом долго выхаживала. Зато в итоге получила верного, благодарного питомца.
Работу в том самом магазине она оставила: каждый угол напоминал о начале их романа, и это было невыносимо. Регина устроилась официанткой в семейное кафе. Сюда приходили родители с детьми, шумели, смеялись, спорили, заказывали то лакомства, то полезные блюда. Наблюдая за всеми этими семьями, она чувствовала, как внутри чуть-чуть теплеет.
Разные лица, разные судьбы, разные сцены — всё это отвлекало, давало понять, что она не единственный человек на свете с болью внутри. Да и просто развлекало.
Любовь к детям, жившая в ней с детства, нашла здесь своё применение: кто-то из маленьких клиентов отказывался есть, кто-то капризничал из-за необходимости сидеть за столом и ждать заказ, кто-то просто приходил в плохом настроении, и со всеми ими Регина умела находить подход.
Регина тонко чувствовала детей: почти безошибочно понимала, какие слова скажут нужное, согреют, отвлекут, заставят маленькие глаза вспыхнуть радостью. Хозяин кафе ценил её именно за это умение — с малышами у неё всегда всё складывалось легко.
Антон тем временем женился на Юле, взял большую светлую квартиру в ипотеку в престижном районе — зарплата и очередное повышение по службе позволяли тянуть такие платежи. Вскоре у них родился сын, долгожданный и желанный, и Антон сдержал свою давнюю клятву: стал действительно прекрасным отцом.
Иногда Регина видела их случайно — в парке аттракционов, в сквере, в торговом центре. Антон шёл, крепко держa за руку мальчишку, удивительно на него похожего, и светился гордостью и счастьем. Очевидно было: ему к лицу отцовство. Регина не завидовала — искренне радовалась за него, но сердце сжималось от тихой боли: как было бы хорошо, если бы этот ребёнок был их общим. Но ей не суждено стать матерью.
Каждый раз, едва завидев бывшего мужа издалека, она сворачивала в другую сторону: слишком больно и неловко было подходить. После развода Антон говорил, что она всегда может обратиться к нему, если что-то случится. Регина согласно кивнула, уже зная, что никогда этим не воспользуется — не хотела ни помощи, ни тем более жалости, ни попыток компенсировать вину.
Но теперь всё сложилось иначе. Антон оказался единственным человеком, который мог реально повлиять на ситуацию с Алисой: он работает в полиции и точно не отмахнётся от её «странной истории» так, как дежурный следователь.
Регина решила дождаться утра — было уже слишком поздно, чтобы звонить. А на рассвете набрала его номер.
— Здравствуй, Антон, — сказала она, услышав знакомый голос. — Похоже, мне всё‑таки понадобилась твоя помощь.
— Даже не обсуждается, — ответил он. — Приезжай, я сейчас в отделе. Скажу, чтобы тебя провели ко мне.
Когда она его увидела, то отметила, как он изменился: слегка поправился, в волосах проступила ранняя седина, а во взгляде поселилось спокойствие, которого раньше не было.
Регина вошла в кабинет и услышала спокойное: «Привет», — Антон поднялся из-за стола и широко ей улыбнулся. Когда-то от этой улыбки у неё по спине бежали мурашки, и сейчас, спустя время, было по-своему приятно видеть его таким — открытым, доброжелательным, без тени неловкости или осуждения. Встреча вышла совсем не такой, как она себе рисовала: больше напоминала разговор двух старых знакомых, случайно столкнувшихся после долгой разлуки.
Сначала перекинулись парой фраз о жизни. Оказалось, Антон уже дважды отец — недавно у них родилась дочка. Регина искренне порадовалась за него: именно о такой большой семье он когда-то мечтал.
— Так что у тебя случилось? — Антон посерьёзнел, взгляд стал внимательным. — Тебе ведь помощь нужна?
Регина кивнула и подробно пересказала всё, что произошло в кафе. Достала и салфетку с посланием Алисы — теперь этот крошечный клочок она всегда носила в сумке, как доказательство того, что это не плод её воображения.
— Ничего себе… — Антон долго рассматривал неровные строки детского почерка. — Похоже, над ребёнком реально издеваются. Если это вообще её родители, а не похитители. Я подниму записи с ваших камер, посмотрим, кто они такие. Разберёмся.
— Спасибо, — тихо сказала Регина. Ей было неожиданно легко рядом с ним, и она почувствовала, как камень с души хоть немного полегчал. Страх перед их разговором оказался напрасным.
Уже через сутки Антон позвонил сам.
— Ну что, — сразу перешёл к делу. — Выяснили, кто эти люди. Это семья предпринимателя Голубева.
— Голубева? Это не тот, у кого молочный завод?
— Он самый, — подтвердил Антон. — Не гигант, скорее заводик, но его продукция по всему городу продаётся, да и отзывы хорошие. Сергей Иванович Голубев: бизнесмен средней руки, не олигарх, но очень обеспеченный по нашим меркам. Уважаемый человек: регулярно делает пожертвования, участвует в благотворительных акциях, помогает малоимущим. Руководит своим молочным предприятием уверенно, строго следит за качеством продукции, часто мелькает в местных газетах и на городских сайтах как образцовый предприниматель и примерный семьянин.
Голубев сознательно держал семью в тени: в интервью он объяснял это нежеланием подвергать близких лишнему вниманию. Антон, разумеется, смог собрать подробности. Жена, Жанна, была женщиной средних лет с непростым прошлым и неудавшимся браком. Она выросла в небогатой семье, а когда-то училась с Голубевым в одном классе и считалась первой красавицей школы, тогда как он оставался незаметным и непривлекательным, влюблённым в неё безответно.
Со временем всё перевернулось: усердие, хватка и упорство помогли Голубеву поднять молочный бизнес и стать обеспеченным и известным человеком, а Жанна, сделав ставку на красоту, в итоге оказалась с новорождённой дочерью на руках и исчезнувшим отцом ребёнка.
Она растила девочку одна, пока однажды случайно не столкнулась с бывшим одноклассником. То ли старое чувство вспыхнуло, то ли ему захотелось «доделать историю» — так или иначе, он предложил ей замужество, и Жанна мгновенно согласилась.
Так они и стали семьёй: сам Голубев, его школьная любовь и её дочь Алиса, которая как раз пошла в первый класс. Первые годы всё шло внешне благополучно, но в предподростковом возрасте у Алисы проявилось психическое заболевание, и врачи поставили психиатрический диагноз. Девочку забрали из школы и перевели на домашнее обучение.
— Но она же не выглядела больной, — возразила Регина. — Странной, да, но не больной. Взгляд у неё был умный, осознанный.
— Ты не психиатр, — спокойно ответил Антон. — Я за свою работу много чего видел. Бывает, внешне человек и не вызывает подозрений, а потом — приступ агрессии, бред, страшные вещи.
— Не знаю… — только и смогла сказать Регина.
— В общем, записка — это, скорее всего, проявление болезни, — подвёл черту Антон. — Алиса серьёзно больна, а семья у неё, по нашим данным, примерная. Одетая, обутая, накормленная, занимается с реабилитологами, отец денег не жалеет, вместе путешествуют. У девочки, формально, всё в порядке. Нет никаких законных оснований вмешиваться в их жизнь. Так что…
Антон развёл руками:
— В общем… я сделал всё, что мог.
— Спасибо, — тихо ответила Регина, хотя внутри всё протестовало. Слишком гладкой, витринной казалась картина, которую он описал. Лоснящийся фасад благополучия, за которым вполне могло скрываться что угодно. Может, Алиса и правда болеет, но несчастна и до ужаса боится родителей — это было видно по её глазам, по зажатости.
— Антон, дай, пожалуйста, их домашний адрес, — попросила она.
— Зачем? — насторожился он. — Ты же не собираешься за ними следить или ещё что похуже?
— Нет, конечно. Я просто хочу хотя бы мельком увидеть девочку ещё раз. Убедиться, что мне всё почудилось — её забитость, этот страх. Всё слишком странно.
Антон помолчал, потом всё-таки продиктовал адрес:
— Ладно, записывай. Только будь осторожна. И если хоть что-то пойдёт не так — звони мне сразу. Слышишь? Сразу.
Через час у Регины уже был перед глазами дом Голубевых. В её выходной она решила не тянуть. Двухэтажный коттедж стоял в элитном посёлке за городом, среди таких же больших домов, а кое-где и настоящих дворцов с башенками и сложными крышами. На их фоне жильё Голубева выглядело относительно скромным, но очень ухоженным и уютным.
Вместо глухого забора — ажурная металлическая ограда, через которую прекрасно просматривался участок: сад, бассейн, детская площадка с качелями и горками, аккуратная беседка — настоящий рай для ребёнка. Любой инспектор опеки, увидев такую картинку, вряд ли заподозрил бы, что живущей здесь девочке нужна защита.
Но Регина была уверена: Алиса в опасности. Слишком «правильной» казалась история, рассказанная Антоном, чтобы ей верить безоговорочно. Она сама не знала, на что надеется — просто стояла у ограды и смотрела на дом, чувствуя, что так хотя бы немного ближе к девочке.
И вдруг, как раз в тот момент, когда она уже собиралась уходить, дверь коттеджа распахнулась. На крыльце появилась Алиса — та самая девочка, нацарапавшая отчаянное послание на салфетке. Худенькая, трепетная, до боли беззащитная. На ней снова были мешковатый свитер с длинными рукавами и джинсы, хотя день выдался жарким, по‑июльски солнечным.
Куда логичнее было бы увидеть её в шортах и топике, или хотя бы в лёгком платье, а то и в купальнике — в такую погоду грех не плескаться в бассейне. Но нет — тот же закрытый, тяжёлый наряд. Ещё одна странность в и без того странной истории.
Оглянувшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, Регина негромко окликнула:
— Алиса!
Девочка вздрогнула, потом всмотрелась в неё внимательнее — и, кажется, узнала.
Алиса мгновенно подошла к ограде, по пути поспешно оглянувшись на дом, словно проверяя, не следит ли кто за ней.
— Вы официантка из того кафе, — первой заговорила она. — Я вас узнала. Вы записку мою нашли?
— Нашла, — кивнула Регина. — Расскажи, что с тобой происходит.
— Неужели хоть один человек мне поверил? — девочка вцепилась пальцами в прутья решётки. — Я уже везде такие записки оставляла: и на отдыхе, и в кафе, и в торговых центрах. Никто никогда даже не интересовался. Наверное, думали, что это шутка. Вы первая.
— Расскажи, что с тобой происходит и как я могу помочь, — мягко повторила Регина.
— Расскажу, только вы всё равно, наверное, не поверите, — Алиса говорила быстро, чётко, без запинки. — Отчим с матерью всегда всё выворачивают так, будто виновата я. Потому что «ненормальная». У меня же официальный диагноз, знаете? Так что всё, что я говорю, считают бредом, проявлением болезни.
Регина отметила, насколько взрослой и связной у девочки речь, как она подбирает слова. Взгляд у Алисы был прямой, осмысленный — никак не вязался с образом «больного ребёнка».
— Я тебе верю, — сказала Регина. — Иначе меня бы здесь не было. Найти твой дом было непросто, ты же не оставила адрес.
— Времени не было, — ответила Алиса. — Они всегда за мной следят, когда мы среди людей. Оба. Мне с большим трудом удалось тогда записку написать и спрятать. Очень рисковала. Если бы отчим заметил, он запер бы меня дома на несколько месяцев. Даже в сад нельзя было бы выйти. Уже так делал.
— А сейчас? Тебя не увидят? Не накажут за разговор со мной?
— Сейчас самое лучшее время, — неожиданно улыбнулась девочка. — В доме только прислуга, у них генеральная уборка, им не до меня. Этот угол участка из окон не виден. Отчим на работе, мама в СПА, вернётся поздно вечером.
— Тогда рассказывай, — попросила Регина. — Ты не против, если я включу видеозапись? Мне нужны доказательства. Я сама не смогу сделать многого, но у меня есть знакомый в полиции. Ему потребуются серьёзные основания, чтобы начать действовать.
— Знакомый в полиции — это очень хорошо, — глаза Алисы вспыхнули надеждой. — Я как раз хотела попросить, чтобы вы записали мой рассказ. Если полиция не поможет, можно выложить видео в интернет или обратиться к прессе. Нужен будет резонанс.
Регина вновь поразилась тому, как взросло и точно формулирует девочка-подросток. Она включила на телефоне камеру, молча мельком проверив заряд: похоже, история будет долгой.
— Я Алиса Голубева, — чётко проговорила девочка, глядя прямо в объектив. — Надо мной издеваются родители. Мне нужна ваша помощь. Сейчас я расскажу свою историю с самого начала.
…Алиса жила с матерью Жанной в маленькой однокомнатной квартире с шести метровой кухней, в старой пятиэтажке на окраине города. Прямо за домом тянулся пустырь, а дальше шла трасса. Денег почти не хватало. Жанна не любила работать: иногда всё же устраивалась — то уборщицей, то торговкой на рынке, потому что пособий матери-одиночки было мало, — но любая работа быстро начинала её тяготить.
С юности она мечтала о красивой жизни и была уверена, что заслуживает её. В школьные годы Жанна считалась настоящей красавицей, да и позже сохраняла эффектную внешность: высокая, стройная, с большими выразительными глазами. Поклонников всегда было много — и тогда, и теперь.
У Жанны никогда не было недостатка в мужском внимании, но уровень ухажёров её откровенно не устраивал. Все, кто крутился рядом, были такими же безденежными, как она сама — обычные мужчины из её окружения, а про «принцев на белых мерседесах» в тех краях можно было только мечтать.
Жанна рассуждала прагматично: с паршивой овцы — хоть шерсти клок. Иногда кто-то из местных кавалеров получал зарплату, и тогда из него можно было «выбить» хоть какие-то деньги или подарки.
Алиса при всём этом чувствовала себя счастливой. Да, вокруг были плесень на стенах, тараканы, продавленные диваны, старая проводка, ржавая сантехника и скромная еда. Зато у неё была свобода. Целыми днями она пропадала во дворе с соседскими детьми: они играли, смеялись, придумывали свои миры, лазали по деревьям.
Мама казалась Алисе самой красивой на свете, и девочка её обожала. Жанна тоже любила дочь по‑своему и старалась о ней заботиться, но после очередного провала на любовном фронте часто плакала — и тогда всё менялось.
— Это ты во всём виновата, — могла она выдохнуть сквозь слёзы. — Если бы не родила тебя, давно была бы замужем за нормальным мужчиной. А с таким прицепом кому я нужна?
Алиса съёживалась от этих слов, мгновенно ощущая себя виноватой, хотя совершенно не понимала, как может исправить то, что уже случилось. К счастью, подобные вспышки были нечастыми и быстро сменялись прежней весёлой, жаждущей развлечений Жанной.
Иногда мать наряжала Алису, красила ей глаза или губы, называла «красоткой» и «куколкой» — девочка светилась от счастья, чувствуя, что может хоть немного порадовать маму.
— Вот вырастешь, станешь красавицей, — говорила Жанна, — отдадим тебя замуж за богатого. И жить будем, как люди. Только моих ошибок не повторяй, по мелочёвке не разменивайся. Я теперь умная, подскажу, направлю.
Алиса, которой было всего шесть-семь лет, мало что понимала в этих речах, но кивая и улыбаясь, соглашалась — лишь бы мама была довольна.
А потом в их жизни появился дядя Серёжа Голубев.
Сначала дядя Серёжа Алисе даже понравился: он много улыбался, привозил ей игрушки и сладости, обходился с её мамой так нежно, будто та была настоящей принцессой. Рядом с ним Жанна словно расцветала: становилась ещё ярче и красивее, смотрела на него с обожанием и надеждой, а он часто обнимал и целовал её. Только позже Алиса поймёт, что эта доброта была наполовину игрой.
— Мы с дядей Серёжей решили пожениться, — однажды объявила Жанна. — Он сделал мне предложение. Теперь он будет твоим папой. Мы переедем далеко отсюда, в красивый дом. У тебя будет своя комната, своя кровать, как у принцессы, и очень много игрушек.
Звучало это как сказка. Алиса едва могла представить себе такой дом и сад, хотя мама с восторгом их описывала.
Жизнь девочки изменилась резко. К роскоши Алиса привыкала долго: собственная комната с кроватью под розовым балдахином, полки, заставленные новыми игрушками, бассейн в саду, качели и горки, прислуга, подающая на стол невероятно вкусную еду. От количества впечатлений в первые месяцы она уставала так, что засыпала уже в восемь-девять вечера, едва дойдя до своей кроватью «принцессы».
Но очень скоро стало ясно, чего во всём этом раю не хватает. Во‑первых, свободы: за пределы участка выходить было не принято, а Алисе ужасно хотелось исследовать окрестности. Во‑вторых, друзей. Она скучала по дворовым ребятам — тем самым мальчишкам и девчонкам, с которыми выросла.
Однажды Алиса не выдержала и спросила:
— Мам, а можно позвать их сюда, хотя бы на денёк?
— Что ты! — Жанна всплеснула руками. — Мне ещё тут этот цыганский табор устроить? Забудь про своих беспризорников. Скоро у тебя будут новые друзья — дети из приличных семей.
Мама изменилась не только в словах, но и внешне. Она стала такой ухоженной и эффектной, что от неё трудно было отвести взгляд: настоящая красавица «из другой жизни».
Теперь Жанна много времени проводила в салонах красоты и фитнес-клубе, обзавелась кругом таких же ухоженных подруг: они вместе сидели в кафе, ходили по магазинам, гуляли по торговым улицам. Она выглядела по-настоящему довольной жизнью и не раз вслух произносила, что наконец живёт «как заслуживает».
На дочь в этот период внимания почти не оставалось. Жанна старалась быть дома к возвращению Сергея, а потом всё её внимание уходило на мужа, что, судя по реакции, ему очень нравилось. Алиса же словно выпала из фокуса: о её чувствах и нуждах мало кто вспоминал.
Заниматься девочкой поручили няне — строгой, немного надменной женщине, которой Алиса побаивалась, но слушалась беспрекословно. Няня учила её буквам и цифрам, заставляла выводить в прописях крючки и кружочки. Сначала её шокировал пробел в знаниях:
— Ты что, с волками росла? В семь лет таких простых вещей не знаешь.
Но Алиса быстро нагнала сверстников, и вскоре няня смягчилась:
— Из этой девочки толк выйдет.
Потом началась школа. Алису устроили в престижную гимназию с дорогим обучением: уроки, отдых, кружки и дополнительные занятия.
Одноклассники поначалу показались ей странными — слишком тихими и скучными по сравнению с прежней дворовой компанией, по которой она всё ещё тосковала. Алису удивило, что многие дети не знают элементарных игр вроде догонялок и пряток с обманками. Она их научила, и новые друзья пришли в восторг.
Со временем девочка стала чем‑то вроде заводилы: придумывала развлечения, вовлекала остальных, и те с радостью к ней тянулись. Учителей и воспитателей такая активность радовала меньше: куда удобнее иметь дело со спокойными, тихими, беспроблемными детьми, чем с живым двигателем всего класса.
Учителя предпочитали спокойные перерывы и предлагали детям настольные игры или лепку, но после живых подвижных игр этим уже мало кто интересовался. Дети оставались детьми.
Однажды во время импровизированной игры в вышибалы прямо в школьном коридоре мальчик случайно задел мячом стеклянный шкаф с наградами гимназии. Стекло разлетелось, один осколок порезал девочке руку — рана оказалась не смертельной, но кровь останавливали долго, и вскоре разгорелся крупный скандал. Родители пострадавшей возмущались: как в престижной и дорогой гимназии могли допустить такое ЧП.
Алисе досталось особенно. Учитель буквально притащил её к директору, чуть ли не за ухо. Тот накричал на девочку, обвиняя в том, что она «развращает» остальных, называл дикаркой и смутьяном. Затем при ней же позвонил Голубеву и вызвал его на серьёзный разговор.
Алиса сидела на диване в коридоре, когда Сергей с Жанной стремительно подошли к кабинету. Сначала девочка испытала облегчение: пришли родные, сейчас защитят. Ей было страшно и обидно — она не понимала, почему всё зло свалили именно на неё.
Но дядя Серёжа посмотрел на неё таким ледяным взглядом, что ей стало ещё хуже. Жанна вообще не удостоила дочь взглядом, выглядела напряжённой и виноватой. О чём шёл разговор за дверью, Алиса не услышала. По пути домой взрослые молчали, лишь мать время от времени оборачивалась с выражением раздражения и разочарования, от которого девочке хотелось исчезнуть.
Дома Серёжа впервые поднял на неё руку. Это стало началом. Он избивал Алису ремнём, со злостью хлеща по ногам и рукам, пока она пыталась увернуться. На коже вспухали красные полосы, но это его не останавливало.
Сергей бил Алису, приговаривая: «Дрянь, дикое отродье. Из‑за тебя сколько упрёков выслушал. Дурные гены, помойная тварь. Воспитаю, дикарям в моём доме не место». Он держал её так крепко, что увернуться от ударов было невозможно; девочка лишь дёргалась, а ремень снова и снова опускался на ноги и руки, пока от боли не темнело в глазах.
Жанна стояла рядом и не сделала ни шага, чтобы остановить мужа; когда всё кончилось, она обняла и успокаивала его, а не избитую дочь. На следующий день у Алисы поднялась температура, в школу она не пошла, потом выпали выходные — за это время она немного пришла в себя, но никто из взрослых о ней не позаботился даже словом.
В понедельник девочку впервые отправили в гимназию в брюках и блузке с длинным рукавом — одежда тщательно скрывала следы побоев. Тогда Алиса ясно поняла: дядя Серёжа её ненавидит.
Маму она всё ещё пыталась оправдывать — это же мама, значит, любит, просто по‑своему. Но со временем стало очевидно: Жанна куда крепче привязана к обеспеченной жизни, чем к собственной дочери, и всегда будет на стороне мужа.
Получив негласное одобрение жены, Сергей уже не скрывал своей вражды. Алиса стала «грушей для битья»: поводом могло стать всё что угодно — плохая оценка, замечание от учителя, разбитая тарелка, пятно на одежде, а иногда и вовсе ничего конкретного не требовалось. Он мог вернуться домой раздражённым, увидеть её на глаза — и срываться на ней.
— Мне кажется, он ненормальный, — Алиса смотрела прямо в объектив камеры. — Понимаете, ему нравится меня бить. У него глаза сияют, когда он это делает. Это очень страшно. Я боюсь, что однажды он просто переборщит и убьёт меня.
Мать всё это видела и ни разу не вмешалась. Лишь иногда, уже после очередной порки, подходила к Алисе, чтобы «успокоить» её — и тоже по‑своему.
Жанна после побоев «утешала» Алису странными словами: «Он ведь добра тебе хочет. Просто воспитывает. Все любящие родители так делают, чтобы дети выросли хорошими. Радоваться надо, что Сергей неравнодушный». Но радость почему‑то не приходила.
Какое‑то время девочка всё же верила, что так и должно быть. Отца у неё раньше не было, и она думала: может, все папы так «воспитывают», и у одноклассников дома происходит то же самое. Сергей бил так, чтобы не оставлять заметных следов, а если синяки всё же были, Алису одевали в вещи с длинным рукавом и брюки, чтобы скрыть всё от посторонних.
— Никто не должен знать, что было, — говорила Жанна. — Узнают — поймут, какая ты плохая девочка, раз папа тебя наказал.
Алиса стыдилась синяков и шрамов, прятала их, как позор. Так продолжалось, пока в гимназии не провели медосмотр, когда на теле ещё оставались свежие следы побоев. Девочка ужасно стеснялась: «Сейчас все увидят, какая я плохая».
Молодой врач, осмотрев её, явно был потрясён.
— Что с тобой? Откуда это? — спросил он.
— Я… с лестницы упала, — еле выдавила Алиса, первой же пришедшей в голову отговоркой. Главное — не выдать правду, не показать, «насколько она плохая».
— Ребёнок гиперактивный, — подтвердила учительница. — С ней постоянно что‑то случается.
— Знали ли учителя, что со мной происходит? — спокойно, отчётливо произнесла Алиса в камеру. — Хочется верить, что нет. Потому что если знали и молчали из‑за денег и связей Голубева, мне страшно от жестокости этого мира. Но, кажется, хорошие люди всё‑таки существуют.
На этих словах она улыбнулась Регине, и та, несмотря на шок, тоже смогла ответить улыбкой.
Алиса росла, а Сергей по‑прежнему срывал на ней свою злость, Жанна по‑прежнему молча соглашалась. До какого‑то возраста девочка принимала такую жизнь за норму, но, повзрослев, начала понимать, что это насилие, а не «воспитание».
Алиса продолжала: со временем книги, фильмы и разговоры с одноклассниками помогли ей понять, что происходит что‑то неправильно. Она умнела, набиралась жизненного опыта и однажды ясно осознала: то, что делает с ней отчим, — преступление, а терпеть это нельзя.
— Я пошла к директору и прямо в его кабинете написала заявление, — рассказывала она. — Всё ему выложила, показала синяки и ссадины. Он сказал, что разберётся. Я так надеялась, что кошмар вот-вот закончится.
Но стало только хуже. Директор связался с Голубевым, и тот представил Алису психически нездоровой. Заявил, что девочку уже записали к психиатру. Директор этому поверил. Алису действительно начали водить по врачам, и она почти не сомневалась, что отчим им заплатил.
— В моей карточке появился диагноз, — спокойно сказала она. — С этого момента всё, что бы я ни сказала, воспринималось как бред. Он получил надо мной полную власть. Я стала его официальной девочкой для битья.
Её забрали из гимназии «от греха подальше» и перевели на домашнее обучение: уроки она теперь слушала онлайн.
— Ну что, отродье, — говорил Сергей, — теперь некому жаловаться на того, кто тебя кормит и одевает?
Алиса ожидала, что обращение за помощью всё изменит, а вместо этого её сделали узницей в красивом доме. Остатки свободы исчезли. Общение сузилось до матери, слуг и отчима, в глазах окружающих её закрепили как «ненормальную», а в довершение всего отключили интернет — лишили даже переписки в соцсетях.
— Полная изоляция, — тихо произнесла девочка. — Так действительно можно сойти с ума.
При этом снаружи Сергея и Жанну окружала витрина «идеальной семьи»: они возили Алису в поездки, брали в кафе и рестораны, время от времени появлялись с ней на людях, чтобы ни у кого не возникло подозрений.
— А побои продолжались, — сказала Алиса. — Всю свою злость и напряжение он срывал на мне, и каждый раз заходил всё дальше. Только по лицу никогда не бил — его-то не скроешь.
Жанна молчала уже не только из желания понравиться мужу, но и из страха: все удары принимала на себя Алиса, и, возможно, именно это спасало саму Жанну от такой же участи.
— Я оставляла послания везде, где могла, — голос девочки впервые дрогнул. — Пыталась просить о помощи. Бесполезно. Меня всюду считали ненормальной.
Однажды, по словам Алисы, она попыталась рассказать всё случайной женщине на улице во время отдыха в Египте. Сергей заметил, подошёл, показал той справку с психиатрическим диагнозом, а потом избил девочку так, что она потеряла сознание.
Остаток отпуска Алиса провела, запертая в гостиничном номере, почти не вставая с постели, уверенная, что умрёт — и в какой‑то момент даже этого желая. Но выжила.
— Он становится всё злее, — твёрдо сказала Алиса. — Мне кажется, он сходит с ума. Скоро он меня убьёт, а потом сделает вид, что это несчастный случай. У него достаточно денег и связей. Мне очень страшно. Я хочу жить. Но отсюда не сбежать: если уйду, меня вернут. У нас же «хорошая благополучная семья», все условия для ребёнка. Это мой последний шанс. Помогите мне.
Регина остановила запись. Она смотрела на девочку с такой болью и нежностью, что ей хотелось немедленно перелезть через ограду, обнять Алису и просто увести её отсюда.
— Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя, — тихо пообещала она.
И тут её осенило:
— Алиса, давай сфотографируем твои синяки и шрамы. Покажи мне их.
Девочка молча кивнула. Подойдя к решётке ближе, она закатала рукава свитера и приподняла штанины. Перед глазами Регины открылась жуткая картина: синяки, порезы, ссадины — всё тело под одеждой было испещрено свежими ранами и старыми шрамами разного срока давности. Потом Алиса задрала свитер — живот оказался сплошным большим синяком с желтеющими краями. Наконец, она оттянула горловину: на тонкой шее чётко проступала красная полоса, будто след от удара или удавки.
Регина невольно ахнула.
Её руки заметно дрожали, но она всё же досняла видео до конца: каждый синяк, каждый шрам. Мысль о том, что девочка живёт в этом кошмаре годами, едва укладывалась в голове.
— Я иду в полицию. Прямо сейчас, — твёрдо сказала Регина.
— Спасибо вам, — улыбнулась Алиса. — Вы первая, кто поверил. Только бы они снова не списали всё на мой диагноз. Сергей уже говорил служанке, которая увидела мои порезы, что это я сама себя калечу из‑за болезни.
— Человек, к которому я обращусь, поймёт, — уверила её Регина. — У него свои дети.
Ей было страшно оставлять Алису одну в этом доме, но другого пути, кроме как как можно быстрее отнести запись в отдел, не было.
Антон несколько раз просмотрел видеоролик. На лице сменялись растерянность, шок, ярость.
— Подонок, — выдохнул он. — Регина, ты пока иди. Мне нужно собрать группу: опека, медики, наши. Не переживай, я буду держать тебя в курсе.
— Вы прямо сейчас за ней поедете?
— Это не делается за пять минут, но мы её вытащим. Скоро. Девочка в огромной опасности.
Дома, среди привычных вещей и котов, Регина наконец сорвалась: её трясло, слёзы лились не переставая. Ей было страшно за Алису и непостижимо больно от мысли о матери девочки. Как можно видеть такое и молчать? Жанне досталось настоящее сокровище — умная, красивая дочь, — а та не только не оценила этот дар, но и предала его ради благополучия.
Позже Антон приехал к ней лично и подробно рассказал, как всё прошло. Было странно снова видеть его в этой квартире.
Алису сначала поместили в больницу. Голубев настаивал, что все повреждения она наносит себе сама в рамках «болезни», и пытался вновь представить её недееспособной. Опека и полиция формально спорить не стали: решили, что девочку нужно обследовать и временно разместить в другом месте, раз родители «не справляются с больным ребёнком», пообещав, что после стабилизации вернут её в семью.
Сергей нервничал, то угрожал, то предлагал деньги — он прекрасно понимал, чем может закончиться проверка. Он знал лучше всех, что Алиса психически здорова.
В больнице быстро выяснили: никаких психических нарушений у Алисы нет и никогда не было. С «диагнозом» предстояло отдельно разбираться — врачи, его поставившие, явно выполняли чей-то заказ.
Эксперты установили, что характер и расположение травм не соответствуют самоповреждениям: девочка физически не смогла бы нанести себе такие увечья. Значит, их причинил кто-то другой, а с учётом того, что Алиса почти не покидала дом, круг подозреваемых был очевиден.
Алиса дала подробные показания, описав, когда и как появлялись синяки, порезы и ссадины. Голубева сразу взяли под стражу. Полицейские очень хотели привлечь к ответственности и Жанну — она фактически была соучастницей: видела всё и молчала. Но ей удалось уйти от уголовного наказания. Жанна уверяла, что жила в постоянном страхе и не вмешивалась только потому, что боялась ещё больше навредить дочери. В итоге её статус ограничился ролью свидетеля, хотя органы опеки инициировали лишение её родительских прав: ни одной попытки защитить ребёнка, ни одной жалобы — этого оказалось достаточно.
Алису направили в приют. Регина стала часто навещать девочку. Та выглядела на удивление спокойной и даже довольной:
— Здесь хорошо, — говорила она. — Спокойно. Я могу учиться, общаться, гулять во дворе. Нас возят на экскурсии. И главное — я больше не боюсь, что ночью меня вытащат из кровати и будут бить. Это такое счастье.
У Регины сжалось сердце: что же пришлось пережить ребёнку, если счастьем для неё стал приют.
Они быстро сблизились. Алиса оказалась невероятно светлой и жизнерадостной, несмотря на тяжёлую судьбу. Регине всё сильнее хотелось подарить ей нормальное детство и окружить заботой: в приюте хорошо, но воспитателям при всём желании не хватало времени на каждого — а Алисе явно нужны были внимание и тепло взрослого, который по-настоящему о ней болеет.
Регина первой позвонила Антону: ей нужен был совет, с чего начать, если она хочет забрать Алису к себе.
— Знаешь, я совсем не удивлён, — сказал он. — Я почти был уверен, что рано или поздно ты к этому придёшь. И очень рад за девочку.
— Поможешь провернуть всё по закону? Я ведь не знаю, с чего начать.
— Помогу с оформлением удочерения, — пообещал Антон. — Есть знакомые, которые всё сделают быстро. Главное, что Алиса согласна.
— С этим проблем не будет, — твёрдо ответила Регина.
Первое сентября оказалось свежим, но солнечным — и впервые за долгое время эта дата снова что-то значила для Регины: она провожала в седьмой класс свою дочь. Алисе уже тринадцать.
За лето девочка сильно вытянулась, прежняя форма стала мала. Они вместе ходили по магазинам, долго выбирая то, что будет хорошо сидеть: Регине достался сразу подросток, минуя этап бантиков и рюшек. С её ростом и худобой подобрать одежду оказалось непросто, но они справились.
— Алиса, вставай, опоздаем на линейку! — позвала Регина, бросив взгляд на часы. Из кухни тянуло запахом тостов и кофе. — Завтрак готов.
— Ой, доброе утро, — девочка, растрёпанная и сонная, вышла из спальни и улыбнулась. На её руках и ногах больше не было свежих синяков и ссадин — о пережитом ужасе напоминали только бледные шрамы от самых тяжёлых травм, разбросанные по телу. Со временем и они станут менее заметны.
Алиса подошла к Регине и обняла её — так она делала всегда. Ей остро не хватало объятий и тепла, а Регина всю жизнь мечтала о том, чтобы заботиться о ребёнке, защищать и поддерживать. Для обеих это оказалось именно тем союзом, который когда-то казался невозможным.
Младшая наконец обрела любящую и понимающую мать, а старшая — благодарную, красивую дочь.
Жанна пыталась восстановить контакт: звонила Алисе, однажды даже приходила к воротам, но девочка пока не была к этому готова. Один вид матери возвращал её мыслями в прошлый кошмар, поднимал волну обиды, непонимания и злости — прощать Жанну она ещё не могла.
Регина с самого начала подключила психологов. Сначала она водила Алису на консультации каждый день, теперь встречи сократились до одного раза в неделю: травму учатся проживать и прорабатывать шаг за шагом. Раны на душе оказались глубже и болезненнее, чем следы побоев на теле.
Целью терапии стало в том числе и возможное прощение матери — не ради Жанны, а ради самой Алисы, чтобы ей было легче жить дальше. Работы впереди ещё много, но теперь у девочки есть опора, и они с Региной справятся вместе: их уже двое, а это совсем другая сила.
Новая история для вас