Два месяца спустя
Осень в тот год выдалась на удивление затяжная. Бабье лето никак не хотело уступать свои права, и октябрь стоял сухой, золотой и почти безветренный. Казалось, сама природа давала семье Сазоновых передышку, возможность перевести дух после того ада, через который они прошли. Но ноябрь, едва вступив в свои права, словно сорвался с цепи.
— Слышь, Даш, — Саша сидел у окна, кутаясь в старенький байковый халат, и барабанил пальцами по подоконнику. — Ветер-то как воет. Прямо по-волчьи.
Дарья возилась у печки, помешивала чугунок с картошкой. Она обернулась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони.
— Воет не воет, а дрова колоть надо. У нас поленница почти пустая. Ты как, управишься сегодня хоть немного?
Саша поморщился. Не от обиды — от бессилия. Он уже две недели как встал с постели, но спина ныла при каждом резком движении. Врач сказал: полгода реабилитации, никаких нагрузок. А какая реабилитация, если дров нет и денег нет?
— Управлюсь, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — Не барин.
— Ты не злись, Сань, — Дарья подошла, села рядом на табурет, положила голову ему на плечо. — Я же не со зла. Просто беречь тебя надо.
— Надо, — эхом отозвался он. — Только жизнь не спрашивает, кого беречь, а кого нет.
За окном ветер гнал по земле первые сухие снежинки. Они кружились в диком танце, бились в стекло и таяли, оставляя мокрые следы.
---
Ноябрь ворвался в деревню злой и беспощадный. Ветер рвал последние листья с берез, гонял по улице колючую пыль и мелкий сор, задувал в щели старого дома, который теперь снова принадлежал Ивану Петровичу.
— Мам, а почему мы не в своем доме живем? — спросил Мишка как-то вечером, сидя на раскладушке и обнимая деревянного робота, которого отец выточил ему еще в больнице.
Дарья замерла с иголкой в руках. Она штопала Сашины носки — уже который раз.
— Сынок, мы же говорили. Дедушка Иван нам помог, папу спас. А за помощь надо благодарить. Мы обещали дедушке дом вернуть, вот и вернули.
— А где теперь дедушка?
— В городе, у тети Веры.
— А он к нам приедет?
— Приедет, Миш, обязательно приедет. На Новый год, может.
Мишка задумался, поглаживая деревянного робота по круглой голове.
— А ему там не грустно одному?
Саша, лежавший на кровати, приподнялся на локте.
— Иди-ка сюда, парень.
Мишка слез с раскладушки, подошел к отцу. Саша обнял его здоровой рукой, притянул к себе.
— Дедушка у нас сильный. Он все выдержит. Мы все выдержим. Понял?
— Понял, — серьезно кивнул Мишка. — А пап?
— А?
— А у тебя спина сильно болит?
Саша переглянулся с Дарьей. В глазах женщины блеснула тревога.
— Болит, сынок, — честно признался Саша. — Но терпимо. Ты не думай об этом.
— А я каждую ночь Боженьку прошу, чтобы ты поправился. И звездочку загадываю. Вон ту, самую яркую.
Он показал пальцем в окно, за которым уже густели ранние ноябрьские сумерки. Первая звезда действительно пробивалась сквозь серую пелену облаков, дрожала и переливалась.
— Молодец ты у меня, — тихо сказал Саша и поцеловал сына в макушку. — Иди спать. Завтра в школу рано.
Мишка послушно забрался на свою скрипучую раскладушку, укрылся старым ватным одеялом и через пять минут уже сопел, прижимая к себе деревянного робота.
Дарья отложила шитье, подсела к мужу.
— Тяжело ему, Саш. Понимает всё. Взрослеет на глазах.
— А что делать? — вздохнул Саша. — Жизнь такая. Меня вот тоже жизнь научила. Рано научила.
Они замолчали. В печке потрескивали дрова, за стеной выл ветер, а в маленькой времянке было тепло и тихо. Тихо оттого, что говорить было не о чем. Всё главное уже сказано, всё остальное — только переживания.
---
Дарья не роптала. Не привыкла. Да и некогда было. Они с Сашей и Мишкой перебрались в небольшую времянку, которую когда-то ставили как летнюю кухню, когда только поженились.
— Помнишь, Саш? — спросила она как-то утром, выгребая золу из печки. — Мы сюда корову доить хотели завести, а потом передумали.
— Помню, — усмехнулся Саша. — Ты еще сказала: «Я за коровой ухаживать не буду, я городская».
— А ты ответил: «А я буду». И не ухаживал.
— Ага. Ты же сама через неделю Зорьку полюбила. И доить научилась.
— Научилась, — вздохнула Дарья. — И продать научилась. Эх, Зорька, Зорька...
Она отвернулась, чтобы муж не видел её глаз. Зорьку было жалко до слез. Три года копили на неё с Сашей. Три года! А продали за бесценок, потому что перекупщик знал — она в безвыходном положении.
— Даш, — Саша позвал её тихо. — Иди сюда.
Она подошла. Он обнял её, прижал к себе.
— Вернем мы Зорьку. И не одну. Двух заведем. И дом отстроим заново. И Мишку выучим. Всё будет, слышишь? Только ты держись. Мы вместе — мы сила.
Дарья уткнулась лицом ему в грудь, замерла. Так они и стояли посреди убогой времянки, обнявшись, и верили друг другу больше, чем любым словам.
---
Свёкор, Иван Петрович, пробыл в деревне еще две недели после выписки Саши из больницы. Все это время он молча хлопотал по хозяйству.
— Батя, да отдохни ты, — просил Саша, глядя, как отец с маниакальным упорством колет дрова во дворе.
— Успею отдохнуть, — бурчал Иван Петрович, не оборачиваясь. — В гробу отдохну.
— Ну чего ты говоришь-то такое?
— А чего? Правду говорю. Помру я скоро, Сашка. Чую.
— Батя!
— Ладно, ладно, не кипятись. Живой пока.
Он нарубил дров на зиму — целую гору. Починил покосившийся забор. Заколотил окна в большом доме, чтобы ветер не гулял. А перед отъездом долго мялся у калитки, вертел в руках шапку и хмурил седые, кустистые брови. Смотрел куда-то в сторону, в поле, где уже чернела готовая к зиме земля.
— Вы это... того, — крякнул он наконец, с хрустом разминая в пальцах сухую травинку. — Дом я продавать не буду.
— В смысле, бать? — Саша оперся на трость, прищурился. — Ты ж продал уже. Нам деньги отдал.
— Продал, — согласился старик. — Но не чужим. Соседу Петровичу. А он мне обратно продаст, как скажу. Договорились уже.
— Чего?!
— Того. Не для того я этот дом с твоим покойным батей ставил, Сашка, чтобы чужим людям отдать. Вашим он растился, Мишкин это дом. Как ты на ноги встанешь да на работу устроишься, так и въедете обратно.
Саша смотрел на отца и не верил своим ушам. Иван Петрович, всю жизнь прижимистый, расчетливый, даже скуповатый, — и такое?
— А ты сам-то куда? — только и смог выговорить он.
— А я в городе поживу, с сестрой. Надоело мне тут одному, глухариные песни слушать да в четыре стены пялиться. Там внуки, там жизнь. А тут... — он махнул рукой. — Тут вы живите. Молодые.
Дарья, слышавшая весь разговор из-за двери времянки, выскочила на крыльцо и бросилась к свекру.
— Папа! — закричала она, повиснув у него на шее. — Папочка! Спасибо! Спасибо вам!
— Ладно, ладно, — старик смущенно засопел, отстраняя её. — Сырость разводишь. Идите, живите. А я поехал.
Он быстро чмокнул Дарью в макушку, хлопнул сына по плечу и, не прощаясь больше, сел в свою старенькую «Ниву». Машина чихнула, завелась и уехала, поднимая за собой столб пыли, в котором, как в тумане, растаяла его сутулая фигура.
— Какой у тебя отец, Саш, — прошептала Дарья, глядя вслед. — Какой человек!
— Да уж, — Саша вытер предательски заблестевшие глаза. — Батя у меня золото. С характером, но золото.
---
Времянка, куда они перебрались, оказалась даже меньше, чем помнила Дарья.
— Господи, как мы тут жить-то будем? — выдохнула она, впервые войдя внутрь после того, как большой дом опустел.
— А чего? — Саша огляделся. — Нормально. Печка есть, крыша есть. Не на улице.
— Да тут одна комната, Саш! Пятнадцать метров! И сенцы крохотные.
— А ты в общаге не жила? Я жил. И ничего, выжил. И тут выживем.
Дарья вздохнула. Спорить было бесполезно. Да и не с чем. Выбора у них не было.
Времянка стояла в глубине двора, заросшая полынью и крапивой. До этого она использовалась как склад для ненужного хлама. Саша, еще до травмы, собирался ее разобрать на дрова. Теперь она стала их единственным пристанищем.
Первую неделю они разгребали завалы. Вытаскивали ржавые ведра, поломанные грабли, гнилые доски, старую одежду, мышиные гнезда. Мишка помогал, таскал мелкий мусор в ведре. Копались, чистили, мыли.
— Мам, а мыши не укусят? — опасливо спросил Мишка, заглядывая в очередную нору под полом.
— Не бойся, сынок, — Дарья отодвинула его. — Мыши людей боятся. Они сами убегут.
— А пауки?
— И пауки убегут.
— А тараканы?
— Миш, кончай! — не выдержал Саша, сидевший на чурбаке у входа. — Помогай давай, а не вопросы задавай.
Мишка обиженно замолчал, но продолжил работать.
Когда хлам вынесли, принялись за стены. Скоблили, белили, замазывали щели глиной с соломой, как учила тетя Зина. Потом затащили кровать. Саша сколотил её когда-то для летних ночевок прямо во дворе под навесом. Её едва протащили в дверь, сняв с петель дверное полотно.
— Давай, еще чуть-чуть! — командовал Саша, стоя с тростью в стороне и бессильно наблюдая, как Дарья с тетей Зиной ворочают тяжеленную конструкцию. — Чуть левее! Теперь вправо!
— Ты б помог, командир! — пропыхтела тетя Зина, упираясь плечом в спинку кровати.
— Я б помог, Зин, — виновато развел руками Саша. — Не могу.
— Ладно, ладно, шучу. Стоял бы уж.
Кровать втащили. Она заняла полкомнаты.
— Красота, — улыбнулась Дарья, вытирая пот. — Теперь спать где-то есть.
Мишке постелили на старой раскладушке, которая противно скрипела при каждом его движении. Мальчик поначалу боялся, что провалится, но потом привык.
— Мам, а почему она так скрипит? — спросил он в первую ночь, ворочаясь с боку на бок.
— Потому что старая, сынок. Терпи.
— А долго нам тут жить?
Дарья посмотрела на Сашу. Тот молчал, глядя в потолок.
— Не знаю, Миш. Сколько надо, столько и будем.
Было тесно. До зубовного скрежета тесно. Когда Саша ворочался ночью от боли в спине, просыпалась Дарья. Когда Дарья вставала затемно топить печь, просыпался Мишка от сквозняка. Но было и тепло. А главное — вместе. Это слово — «вместе» — стало для них каким-то паролем, оберегом, молитвой.
---
Саша восстанавливался медленно. Очень медленно. Трость из простой палки, которую он вырезал сам и отполировал наждачкой до блеска, стала его третьей ногой. Без неё он не делал ни шагу.
— Садись, я принесу, — говорила Дарья каждый раз, когда он пытался встать и куда-то пойти.
— Я сам, — упрямо отвечал он, сжимая зубы.
— Сань, ну чего ты добиваешься? Геройства?
— Я добиваюсь, чтобы не чувствовать себя овощем, поняла?
Она понимала. И молча давала ему делать то, что он хотел. А он делал. Через боль, через «не могу», через слезы, которые никто не видел.
По утрам, когда Дарья уже убегала на работу, он со стонами и скрипом зубовным вставал, делал упражнения, которые строго-настрого велел делать врач из области: медленные наклоны, повороты корпуса, подъемы ног лежа. Каждое движение отдавалось болью в сросшихся позвонках, но он упрямо скрипел зубами и делал.
— Слышь, дед, — шептал он своему отражению в мутном зеркальце, висящем на гвозде. — Ты у меня живучий. Ты справишься. Ты должен.
А потом, обессиленный, садился у окна и смотрел, как управляется Дарья во дворе. Вот она тащит ведро с водой из колодца. Вот колет дрова — размахивается, бьет, и полено разлетается в щепки. Вот засыпает курам — последним пяти курам, которых не продали, оставили на яйца.
— Даш, — позвал он однажды. — Ты отдохни. Дай я.
— Ты? — она обернулась, уперев топор в чурбак. — Ты ж не донесешь ведро-то.
— А я понемногу. По полведра.
— Саш, не глупи. Сядь, отдохни.
— Даш!
— Что — Даш? Я сказала — сиди!
Она редко повышала на него голос. Но когда повышала — спорить было бесполезно. Саша вздыхал и садился обратно на крыльцо, сжимая кулаки от собственного бессилия.
---
Она теперь крутилась как белка в колесе. Времени на раскачку не было. Денег не было совсем. Те крохи, что остались от сборов на операцию, растаяли за первый же месяц.
— Теть Зин, — спросила Дарья однажды у соседки, встретив её у колодца. — А в школу уборщицей еще не поздно устроиться?
— В школу? — тетя Зина поправила платок. — А чего поздно? Всегда требуются. Ты иди к директору, спросись. Ты ж грамотная, городская. Возьмут.
— А в столовую? Там посудомойка нужна?
— Ох ты, девка, — покачала головой соседка. — Ты чего, на два фронта собралась?
— Надо, теть Зин. Деньги очень нужны.
Тетя Зина посмотрела на неё с жалостью.
— Ладно, схожу с тобой. У меня там знакомые есть.
Дарья устроилась. Сначала уборщицей в школу — мыть полы в коридорах, протирать подоконники, драить туалеты. Работа была грязная и тяжелая. Платили копейки. Потом добавилась столовая — мыть посуду после завтраков и обедов. Руки её, когда-то мягкие и ухоженные, теперь постоянно были красными, потрескавшимися от воды и дешевого мыла.
— Мам, а чего у тебя руки такие? — спросил Мишка, рассматривая её ладони вечером.
— Работа такая, сынок.
— А больно?
— Терпимо.
Он подул на её руки, как она дула на его разбитую коленку.
— Пусть пройдет.
Дарья улыбнулась, прижала его к себе.
— Спасибо, мой хороший. Уже прошло.
А по вечерам, когда Саша засыпал, а Мишка делал уроки при свете керосиновой лампы (электричество во временке было, но проводка старая, и лампочка горела вполнакала), Дарья садилась шить. Тетя Зина, добрая душа, приметила её старания и научила перелицовывать старые вещи.
— Смотри, дочка, — говорила она, распарывая старую отцовскую телогрейку. — Из этого можно Мишке жилетку сделать. Только вывернуть наизнанку, где ткань поновее.
— А штаны? — спрашивала Дарья. — Из старых брюк можно новые?
— Можно, если есть из чего. Главное — аккуратно. Иголкой туда-сюда, и готово.
Сарафанное радио в деревне работало безотказно. Вскоре у Дарьи появились первые заказы.
— Дарья, милая, — зашла как-то соседка из дома напротив. — Штаны мужу ушить можешь? Растолстел, окаянный, не лезут.
— Могу, теть Галь. Заходите вечером, померим.
— А сколько возьмешь?
Дарья замялась.
— Давайте полсотни? Или яиц десяток, если есть.
— Ой, спасибо, милая! Принесу яиц, конечно. И сальца кусочек.
Платили кто чем: кто деньгами, кто продуктами, кто старой одеждой, которую можно перешить на Мишку. Дарья не отказывалась ни от чего. Всё в дом.
---
В середине ноября ударил первый настоящий мороз. Небо за одну ночь очистилось от туч, стало высоким, синим и холодным. Звезды горели колючими льдинками. А наутро все вокруг замело первым, еще робким, но таким долгожданным снежком.
— Мам! Мам! Снег! — Мишка выскочил на крыльцо босиком, несмотря на мороз. — Смотри, снег!
— Обуйся, дурак! — закричала Дарья из сеней. — Простынешь!
— Не простыну! Я закаленный!
— А ну марш в дом!
Мишка вбежал, красный, возбужденный, с тающими снежинками на вихрах.
— Пап, ты видел? Снег! Зима пришла!
Саша сидел у окна, смотрел на редкие снежинки и крутил в руках эскиз какой-то деревянной игрушки. Он рисовал углем на обрывке газеты забавного человечка с круглой головой и длинными руками.
— Вижу, сынок. Красиво.
— А чего ты рисуешь?
— Да так... Игрушку придумываю. Для тебя.
— Для меня? А покажи!
Мишка подбежал, заглянул через плечо.
— Ух ты! Робот? Как мой?
— Похоже. Только другой.
— А сделаешь?
— Сделаю, — пообещал Саша. — Вот станок дедов починю — и сделаю.
Он отложил эскиз, посмотрел на Дарью. Она собиралась на работу, повязывала платок перед мутным осколком зеркала.
— Даш, — позвал он вдруг.
— А?
— Подойди.
Она подошла, поправляя сбившуюся прядь волос.
— Садись. Поговорить надо.
Она села на табурет напротив, настороженно глядя на мужа.
— Чего случилось?
— Ничего не случилось. Я вот думаю... — он помялся. — Думаю, что делать дальше. Лежать и в потолок плевать — не дело.
— А что ты предлагаешь? Тебе ж нельзя.
— А я не про работу с наклоном. Я про другое. — он протянул ей эскиз. — Смотри.
Дарья взяла бумагу, всмотрелась.
— Игрушка? Красиво.
— Это, Даш, не просто игрушка. Это идея. Я тут подумал. Руки-то у меня целы. Голова варит. А в сарае у отца станок старый стоит, токарный. Еще дедовский, с царских времен, наверное. Если его починить, можно же игрушки точить, ложки там, скалки. На продажу.
Дарья подняла глаза. В них зажглось что-то похожее на надежду.
— Ты серьезно?
— Вполне. Я когда в больнице лежал, насмотрелся на эти деревянные поделки, что в ларьках продают. Дорого, между прочим. А у меня руки из того места растут. Дед научил когда-то.
— А спина? Тебе ж нагибаться нельзя.
— А я сидя буду. Приноровлюсь. Станок можно так поставить, чтобы не нагибаться. Лучше так, чем сидеть и в окно плевать, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я себя инвалидом чувствую, Даш. Ты пашешь как лошадь, я лежу.
— Ты не лежишь, ты встаешь, — твердо сказала Дарья. — Каждый день. Это тоже работа, Саш. Самая трудная. Не кори себя.
— А я и не корю. Я дело предлагаю.
Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом улыбнулась.
— А знаешь... давай попробуем. Чем черт не шутит. Только станок этот где?
— В сарае. Я видел, он там с прошлого года валяется. Ржавый, конечно. Но починить можно.
— А починишь?
— Попробую. Ты ж меня знаешь — если я что-то вбил себе в голову...
— Знаю, — она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Знаю, упрямый ты мой. Давай, пробуй.
— Мам, а можно я тоже буду помогать? — вмешался Мишка, который все это время сидел в углу и внимательно слушал взрослый разговор.
— Будешь, — улыбнулся Саша. — Ты у меня главный помощник.
В этот момент в дверь постучали. Коротко, но настойчиво, три раза. Все переглянулись. Кто бы это мог быть в такую рань?
— Кого там несет? — нахмурился Саша.
Дарья пошла открывать. На пороге стоял мужик в дорогом, явно городском пуховике, с кожаным портфелем в руках. Лицо его показалось Саше смутно знакомым, но он никак не мог вспомнить, откуда.
— Здравствуйте, — кивнул мужик. — Мне Александра Сазонова.
— А вы кто? — настороженно спросила Дарья, не двигаясь с порога.
— Я свой, земляк. Пустите, не на морозе же разговаривать.
Дарья посторонилась. Мужик шагнул в сени, отряхнул снег с ботинок и только потом вошел в комнату. Окинул взглядом убогую обстановку, но брезгливости не выказал. Посмотрел на Сашу, сидящего у окна, и вдруг широко улыбнулся.
— Сашка! Сазонов! Не узнаешь, что ли?
Саша вгляделся. Из-под дорогой одежды и модной стрижки проступили черты вечно чумазого пацана, с которым они когда-то гоняли в футбол и курили за школой.
— Славка? — неуверенно произнес он. — Коршунов?
— Он самый! — мужик шагнул вперед, протянул руку. — Здорово, одноклассник!
Саша пожал руку, все еще не веря своим глазам. Славка Коршунов — тот самый Славка, который на задней парте запускал бумажные самолетики и мечтал стать летчиком. Сейчас перед ним стоял солидный, уверенный в себе мужчина с дорогими часами на руке и явно недешевым парфюмом.
— Славка... ты откуда?
— Из города, откуда ж еще, — Славка прошел, сел на табурет без приглашения. — Да вы присаживайтесь, чего стоять? Хозяйка, простите, не представились. Дарья, если не ошибаюсь? Сашка рассказывал про тебя.
— Здравствуйте, — Дарья все еще стояла у двери, не зная, как себя вести. — Чай будете?
— А давай, — кивнул Славка. — С морозца-то хорошо. Только покрепче, если можно.
Дарья метнулась к печке. Саша смотрел на одноклассника и ждал. Понимал, что просто так, вспомнить молодость, Славка бы не приехал. Тем более в такую даль, в такую рань.
— Ты не жди, Саш, — усмехнулся Славка, заметив его взгляд. — Я по делу. И дело хорошее.
— Слушаю.
— Я в городе фирму открыл, строительную. Дома каркасные ставим. Коттеджные поселки. Дело идет, слава богу. И тут на днях звонит мне наш общий знакомый, Леха Косой. Помнишь Леху?
— Как не помнить, — глухо отозвался Саша. — Это из-за него я...
— Знаю, — перебил Славка. — Он все рассказал. И про шабашку, и про дерево, и про больницу, и про деньги. И про то, как ты сейчас здесь, во времянке, с палкой ходишь. Прости, что не сразу приехал. Узнал только вчера.
Саша молчал. Славка выдержал паузу и продолжил.
— Ты не думай, я не с подачкой. Я с предложением. Мне в бригаде нужен толковый прораб, который в дереве понимает. Не просто руки, а голова. Чтобы качество контролировал, материалами занимался, с заказчиками общался. Работа сидячая, больше с бумагами и людьми. Платю нормально. Официально. Я Лехе верю, он сказал — ты мужик надежный. Ну как?
Дарья, стоявшая у печки с чайником в руках, замерла. Саша смотрел на Славку и не верил своим ушам.
— Ты серьезно? — только и смог выговорить он.
— Абсолютно. Мне такие люди нужны. Свои, проверенные. Я, знаешь, сколько с этими городскими прорабами намучился? То пьют, то воруют, то просто тупят. А ты с детства в дереве, отец твой, царство ему небесное, плотник был, дед тоже. У вас династия. Такие люди на дороге не валяются.
— Славка... я даже не знаю, что сказать...
— А ты ничего не говори, — Славка полез в портфель, достал папку. — Вот проект нашего нового поселка. Вот договор. Ты посмотри, подумай. Но если хочешь — завтра же выходишь. Оплата сразу, аванс.
Он протянул бумаги. Саша взял их дрожащими руками. Раскрыл договор, пробежал глазами цифры. У него перехватило дыхание. Он поднял глаза на Дарью. Она стояла белая как полотно и кусала губы, чтобы не расплакаться.
— Славка... — голос Саши дрогнул. — Это ж... это ж огромные деньги. Ты не боишься мне доверять? Я ж больной еще, неходячий почти.
— А мне неходячий и не нужен, — отрезал Славка. — Мне голова нужна. Сидеть будешь в тепле, чертежи смотреть, поставки контролировать. А ноги... ноги у тебя есть. Пусть с палкой, но есть. Подлечишься — и нормально будет.
Дарья не выдержала, подошла, села рядом с мужем.
— Славка... спасибо... — прошептала она.
— Не за что пока, — отмахнулся тот. — Работать будет — спасибо скажете. А сейчас я побежал, дел полно. Чай в другой раз допьем.
Он встал, хлопнул Сашу по плечу, кивнул Дарье и вышел. Через минуту за окном заурчал двигатель, и машина уехала.
Времянка замерла. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают дрова в печке. Мишка сидел на раскладушке, прижимая к себе робота, и смотрел на родителей круглыми глазами.
— Пап... — тихо позвал он. — Пап, а что случилось?
Саша перевел взгляд на сына. Глаза его блестели.
— Работа, сынок. У меня работа появилась. Настоящая.
— А платить будут? — по-детски прямо спросил Мишка.
— Будут, — Саша показал договор. — Вон, видишь цифры? Это аванс. Завтра получу.
Дарья сидела ни жива ни мертва. Она смотрела на мужа и не верила, что все это происходит наяву. Еще час назад она думала, где взять денег на хлеб, а сейчас...
— Сашенька... — прошептала она. — Это правда? Не сон?
— Не сон, Даш, — он обнял ее одной рукой, второй прижимая к себе драгоценные бумаги. — Не сон. Это жизнь поворачивается к нам... не знаю чем, но явно не тем местом, которым обычно поворачивалась.
Она засмеялась сквозь слезы. Мишка, глядя на родителей, тоже заулыбался, хотя до конца не понимал, чему они так радуются. Но главное он понял: папа будет работать, будут деньги, и все будет хорошо.
Весь вечер они не могли успокоиться. Саша перечитывал договор снова и снова, словно боялся, что буквы исчезнут, а цифры сотрутся. Дарья хлопотала у печки, готовила ужин и то и дело подходила к мужу, гладила по голове, целовала в щеку.
— Ты чего? — смеялся Саша.
— Ничего. Радуюсь.
— Рано радоваться. Завтра поеду, надо еще подтвердить, что я гожусь.
— А куда ты поедешь? На чем?
— На автобусе. Утренним. Встану затемно и поеду.
— А спина?
— А что спина? Потерпит. Не в первый раз.
Ночью Дарья долго не могла уснуть. Лежала, прижавшись к мужу, и слушала, как бьется его сердце. Ритмично, сильно. Живое сердце. Рядом посапывал Мишка. Над ними, сквозь щели в потолке, светили звезды. Та самая звездочка, которую загадывал сын, горела ярче всех.
---
Утром Саша встал затемно. Дарья уже топила печь, когда он, кряхтя и постанывая, натягивал штаны.
— Помочь? — спросила она.
— Сам, — отрезал он.
Он оделся, умылся ледяной водой из ведра, причесался перед зеркальцем. Дарья подала ему единственную чистую рубашку — белую, в мелкую клетку, купленную еще три года назад на ярмарке. Саша надел, посмотрел на себя.
— Воротник заштопан, — заметил он.
— А я сделала незаметно. Смотри, и не видно.
Он повертел головой, вглядываясь в отражение. Действительно, нитка в цвет, стежки мелкие, почти не видно.
— Волшебница ты у меня, Дашка, — улыбнулся он.
— Иди уже, волшебник.
На остановку он пошел пешком. Трость привычно постукивала по мерзлой земле, снег поскрипывал под ногами. Было холодно, но Саша не замечал. В голове крутилось одно: получится — не получится. Возьмут — не возьмут. Справлюсь — не справлюсь.
Автобус пришел по расписанию, набитый битком. Саша втиснулся, стоял, держась за поручень, и думал о том, что еще полгода назад он гонял по этим дорогам на своем «Иже», и ветер свистел в ушах. А теперь еле стоит на ногах. Но стоит. Едет. Борется.
В городе он сразу поехал по адресу, который дал Славка. Огромная стройка на окраине, десятки новых домов, краны, бетономешалки, рабочие в касках. Саша замер, глядя на это. Масштаб впечатлял.
— Ты к кому? — спросил его охранник у входа.
— К Коршунову. Славке. Я Сазонов, договор подписывать.
Охранник куда-то позвонил, кивнул.
— Проходи. Вторая бытовка справа.
Славка встретил его как родного. Усадил в кресло, налил чаю, показал чертежи, рассказал о задачах. Саша слушал, вникал, задавал вопросы. Славка довольно кивал.
— А ты молодец, — сказал он под конец. — Голова варит. Не зря я на тебя ставку сделал. Давай, подписывай. И с завтрашнего дня выходишь. Прямо с утра.
Саша подписал, не глядя. Рука немного дрожала, но он справился.
— Спасибо, Славка. Век не забуду.
— Ладно, — отмахнулся тот. — Ты работай — вот и будет спасибо. И давай, выздоравливай. Ты нам здоровый нужен.
Вечером он вернулся в деревню уже затемно. Дарья ждала на остановке, кутаясь в старенький платок. Увидев его, выходящего из автобуса, бросилась навстречу.
— Ну что?!
— Подписал! — Саша показал договор. — С завтрашнего дня работаю!
Она повисла у него на шее, зарыдала в голос. Мимо проходили люди, оборачивались, но им было все равно.
— Пойдем домой, — сказал Саша, когда она немного успокоилась. — Я тебе подарок привез.
— Подарок? С ума сошел? Денег же нет!
— Аванс получил, — он хитро улыбнулся и достал из сумки сверток. — Держи.
Дарья развернула — большой теплый платок, пушистый, красивый, с кистями. Настоящий, городской, из хорошего магазина.
— Сашенька... зачем? Себе бы купил...
— А у меня есть ты, — просто ответил он. — А тебе холодно. Все в старом ходишь. Носи, согревайся.
Она накинула платок на плечи, уткнулась лицом в мягкую шерсть. Пахло новыми вещами, городом, другой жизнью. Той, которая теперь, кажется, начиналась.
Дома их ждал Мишка. Он не спал, сидел на раскладушке и смотрел на дверь.
— Папа! — закричал он, когда они вошли.
— Сынок! — Саша присел на корточки, обнял его. — Скучал?
— Очень!
— А я тебе гостинец привез.
Он полез в сумку и достал деревянного робота. Точно такого, как рисовал, только теперь настоящего, выточенного на дедовом станке, отшлифованного, покрытого лаком.
— Ого! — Мишка схватил игрушку, прижал к груди. — Пап, это ты сам сделал?!
— Сам. Вчера станок починил и сделал. Нравится?
— Очень! Спасибо!
Он обнял отца, прижался к нему.
— Папка, ты самый лучший! Я знал, что у тебя получится!
Саша поднял глаза на Дарью. Она стояла в углу, кутаясь в новый платок, и улыбалась сквозь слезы. В маленькой времянке было тесно, бедно, но тепло. Тепло оттого, что они были вместе. И оттого, что впереди была работа, надежда и новая жизнь.
Вечером, когда Мишка уснул, обнимая деревянного робота, Саша с Дарьей сидели за столом и пили чай.
— А знаешь, Даш, — сказал Саша задумчиво. — Я ведь когда на той шабашке под деревом лежал, думал — все, конец. Прощай, семья. А сейчас смотрю на вас и понимаю: это только начало. Трудное, тяжелое, но начало. И ничего мы не боимся теперь. Правда?
Дарья кивнула, улыбнулась и погладила его по руке.
За окошком метель все усиливалась, снег бил в стекло, ветер выл в трубе. Но в маленькой времянке было тепло и уютно, как никогда. Они сидели, прижавшись друг к другу, и молчали. Им не нужно было слов. Они и так все знали.
Впереди была долгая зима. Впереди была работа. Впереди было много всего — трудного, разного, но своего. Потому что главное они сохранили. Они были вместе.
Конец 5 части.
Продолжение следует...