Часть 1. РЕВНИВАЯ ЖЕНА
Анна смотрела, как Павел завязывает шнурки. Это были не те быстрые, утренние сборы на работу, когда он, уже стоя в дверях, хлопал себя по карманам в поисках ключей. Сборы были другими. Медленными, обреченными, но при этом какими-то ритуальными.
— Опять? — спросила она, хотя ответ знала заранее.
Он поднял на нее глаза. В них не было вины. Только усталость и каменная решимость.
— Аня, я же сказал. Она в больнице, у нее никого нет. Я просто помогаю. Это человечность.
Человечность. Какое красивое слово. Анна мысленно перекатывала его на языке, чувствуя горький привкус лжи. Вот уже неделю это слово служило пропуском в прошлое.
Три года назад она с трудом выцарапала его у этой женщины. Вернее, не выцарапала, а подобрала. Павел пришел к ней раздавленный, уставший от скандалов, от вечных претензий Светланы. Анна пожалела его, отогрела, обустроила уютный дом, родила ему дочь. Она думала, что это — новая, чистая глава.
Но не тут то было.
Светлана попала в аварию. Простое стечение обстоятельств, гололед и невнимательный водитель. Перелом шейки бедра, долгая реабилитация. Родственников у нее не было, только подруги, которые могли навещать раз в неделю. И тогда Павлу позвонили из больницы, потому что он всё еще значился у нее в телефоне как экстренный контакт.
— Я съезжу один раз, просто узнаю, как дела, — сказал он тогда Анне.
Один раз растянулся на семь дней.
Павел уходил сразу после завтрака, оставляя Анну наедине с трехлетней дочкой, немытой посудой и липким чувством собственной никчемности. Он возвращался поздним вечером, уставший, пахнущий больничными обеззараживающими средствами и какой-то чужой, далекой жизнью.
Анна пробовала по-хорошему. Говорила:
— Паш, у нас семья. У нас дочь. Ты нам нужен.
Он устало тер переносицу:
— Ты не понимаешь. Света совсем одна. Я ношу ей передачки, разговариваю с врачами, слежу за тем, чтобы ей меняли постельное. Ей больно и страшно. Я же не зверь, чтобы бросить человека в беде. Если бы ты попала в больницу, разве ты не хотела бы, чтобы тебя кто-то поддержал?
Логика была железобетонной. И от этого было еще больнее.
Анна не узнавала себя. Жена, которая ревнует к лежачей больной — это ли не верх падения? Но ревность была дикой, иррациональной. Она ревновала не к женщине. Она ревновала к той версии Павла, которую он сейчас показывал миру.
Там, в палате, он был героем. Преданным, заботливым, благородным. А дома? Дома он был просто уставшим мужем, который ел и падал на диван. Для Светланы он надевал маску рыцаря. Для Анны у него оставалась лишь усталая тень.
— Она тебя уничтожала три года, — тихо сказала Анна однажды вечером, когда он снимал куртку. — Вытирала об тебя ноги. Ты плакал у меня на плече, вспоминая, как она кричала на тебя при людях. А сейчас ты носишь ей апельсины и читаешь вслух книги? Где твоя гордость?
Павел тогда впервые разозлился.
— Гордость? Это не гордость, это злопамятность. Не путай одно с другим. Если я буду мстить ей за прошлое, я ничем не буду лучше.
Анна замолчала. Внутри разрасталась пустота. Она вдруг ясно поняла одну страшную вещь: его «человечность» — это не только про Светлану. Это про него самого. Ему нужно было искупить свою вину за то, что он ушел, за то, что выбрал счастье с Анной, оставив Светлану одну. И сейчас у него появился шанс снять с себя этот груз, стать в собственных глазах не предателем, а спасителем.
Анна стала пешкой в этой душевной драме. Она дала ему новый дом, но он все никак не мог выселиться из старого.
Часть 2. Я ВЫБИРАЮ СЕБЯ
Восьмой день стал переломным. Павел утром сказал, что, возможно, переночует в больнице, если Светлане станет хуже. Врачи говорили об осложнениях после операции.
Анна кивнула. Она даже не стала спорить. Когда за ним закрылась дверь, она села на пол в коридоре, прижала к себе дочь и заплакала. Плакала не от обиды. От бессилия. Она поняла, что войну за мужа она проиграла. Только вот соперник был не в больничной койке, а в его голове.
Вечером она оделась, собрала сумку с самыми необходимыми вещами для себя и дочери и поехала к подруге на другой конец города. Она оставила Павлу записку на кухонном столе, придавив ее кружкой.
В записке было всего четыре предложения:
«Я не хочу быть третьей в твоих отношениях с прошлым. Ты выбрал свою человечность. Я выбираю себя. Не ищи».
Три дня телефон молчал. Анна металась между облегчением и ужасом от содеянного. Она представляла, как он приходит в пустую квартиру, читает записку и... что? Бросается следом? Или облегченно вздыхает, что не нужно больше разрываться?
На четвертый день раздался звонок. Не от Павла. Это был незнакомый женский голос, немного хриплый и слабый.
— Анна? Это Светлана. Бывшая жена Павла. Не бросайте трубку, прошу.
Анна замерла.
— Зачем вы звоните?
— Затем, что он дурак. И вы тоже. — В голосе Светланы не было злобы, только усталость. — Вы что думаете, мне его забота нужна? Мне медсестра нужна, а не бывший муж с глазами, полными чувства вины. Он сидит надо мной, как коршун, ждет, чтобы я простила его за развод. А я не хочу его прощать! Я хочу жить спокойно!
Анна слушала и не верила своим ушам.
— Я попросила его не приезжать, — продолжала Светлана. — Сказала, что вызову охрану, если он появится. Он обиделся, конечно. Сказал, что я не ценю его человечность. А какая человечность, если ты делаешь это не для меня, а для успокоения своей совести?
Она помолчала.
— Я ему сказала: «Поезжай и верни семью. И хватит играть в благородство за чужой счет». Вы простите меня, Анна. Если бы я знала, что он такой... правильный до тошноты.
Связь прервалась.
Анна стояла посреди комнаты подруги, сжимая телефон в руке. А потом, впервые за долгие дни, улыбнулась. Невесело, но светло.
Через час в дверь позвонили. На пороге стоял Павел — небритый, с красными глазами и букетом дешевых ромашек, купленных в ларьке у метро.
— Она сама меня прогнала, — сказал он виновато. — Сказала, что от моей человечности у нее давление поднимается.
— Я знаю, — ответила Анна. — Она звонила.
Павел растерялся. Он смотрел на жену и, кажется, впервые видел в ней не тихую гавань, а живого человека, которому тоже нужна забота.
— Прости меня, — выдохнул он. — Я думал, что поступаю правильно.
— Ты поступал правильно для себя, Паша, — тихо сказала Анна. — А для семьи — просто отсутствовал. Это разные вещи.
Она взяла из его рук цветы и посторонилась, впуская в дом.
Впереди у них был долгий разговор. Но самое главное Анна поняла в тот вечер: любовь — это не подвиг на публику. Это тихая работа каждый день. И иногда, чтобы спасти свой дом, нужно просто дать мужчине понять, что он уже достаточно навоевался в чужих окопах. Пора возвращаться в свои.