Хмурый мужик стоял по колено в свежевырытой яме и ритмично вгонял лопату в сырую, перемешанную с мелкими корешками землю. Работал он сегодня с тяжелой головой, потому как похмелье было такое, что хоть волком вой. Вчера, после того как получил расчет, он, конечно же, сразу рванул в ближайший магазин, купил пузырь, закуску. Потом весь вечер просидел в сторожке с работягами.
Пил он не один, ставил для всех, потому что настроение было приподнятое и хотелось, чтобы все видели — Федя при деньгах, Федя гуляет, он не какая-то там шелупонь подзаборная.
А утром, когда продрал глаза, денег в кармане не осталось ни копейки. Голова трещала так, будто по ней всю ночь молотком стучали, а во рту было сухо. И надо было идти копать очередную могилу.
Напарник у Феди сегодня был мужичок невзрачный, мелкий и лысый, в старом, засаленном ватнике. Звали его Михалычем. Имени никто не знал, как его по-настоящему зовут, все привыкли — Михалыч да Михалыч. Мужик он был тихий, не пьющий, что на кладбище встречалось редко. А Михалыч не пил, копал могилы за небольшие деньги, которые отдавал своей дочери, жившей где-то в городе, и был всегда серьёзный, сосредоточенный.
— Ты чего встал-то, Федь? — проскрипел Михалыч, останавливаясь и опираясь на свою лопату, которая была заметно поновее, чем у Фёдора. Он вытер рукавом ватника пот со лба. — Чего рот раззявил? Копай давай, я что, один тут должен ковыряться? Ты посмотри, сколько ещё копать, а время уже к обеду подбирается. Нам сегодня две могилы надо выкопать, а ты стоишь, как истукан, глазами по сторонам зыркаешь.
Фёдор, не отвечая, продолжал стоять, уставившись мутным, тяжёлым взглядом туда, где по узкой тропинке, петляющей между могил и покосившихся крестов, медленно брела одинокая женская фигура.
Фигура была одета в длинный темный кардиган, в руках женщина несла небольшой букетик цветов и что-то еще. Женщина шла не спеша, иногда оглядываясь по сторонам, будто проверяя, не следит ли кто за ней.
Фёдя смотрел. Он смотрел на женщину, и в голове у него, сквозь похмельный туман, ворочались тяжёлые, нехорошие мысли, которые раньше, до этой истории с ребёнком, никогда бы не пришли ему в голову.
А мысль была простая и наглая: он продешевил!
Эта баба, которая приезжала с Валентиной, богатая, холёная дама с трясущимися губами и безумными глазами, дала ему денег. Но дала-то сущие копейки по сравнению с тем, сколько могла бы дать, если бы он попросил как следует. Ну, подумаешь, несколько купюр, которые он в один день и пропи́л с мужиками. А ведь она явно не бедная, это сразу видно.
Женщина эта теперь приходила сюда регулярно. Фёдор приметил: раз в неделю она появлялась на кладбище, проходила по главной аллее, потом сворачивала на боковую тропинку и шла прямиком к тому самому участку, где хоронили неопознанных, где стояли кривые, некрашеные кресты с табличками-номерами. Она всегда останавливалась у креста с номером четыреста двадцать семь и стояла там или сидела на корточках подолгу. А потом вставала, оставляла на могиле цветы и уходила той же крадущейся, осторожной походкой.
Федя смотрел на неё сейчас, когда она медленно брела по тропинке, и чувствовал, как внутри у него поднимается досада, смешанная с жадностью и азартом, будто он охотник, который выслеживает дичь. Он думал о том, что у него сейчас нет ни копейки на опохмелку, что голова раскалывается так, что хоть топор бери и отрубай её к чёртовой матери, что работать в таком состоянии невозможно, лопата из рук валится. И эти мысли о выпивке, о том, что надо бы где-то раздобыть денег переплетались с мыслями о женщине, которая сейчас идёт по кладбищу, даже не подозревая, что на неё смотрят.
— Федь, ты чё, оглох, что ли? — снова заскрипел Михалыч, подходя поближе и заглядывая ему в лицо своими маленькими, подслеповатыми глазками. — Я тебе говорю, копай давай, не стой столбом. Али привиделось чего?
— Ща, погодь, — буркнул Федя, вытаскивая лопату из земли и втыкая её рядом с могилой. — Не гунди, Михалыч. Дай подумать.
— Чего думать-то? — не унимался тот. — Думать надо было, когда с вечера нажирался, а сейчас работай давай. Вон сколько ещё копать, а ты стоишь, в небо смотришь.
Но Федя уже не слушал его. Он смотрел на удаляющуюся женскую фигуру, и в голове у него созревало решение. А что, если подойти к ней? Прямо сейчас перехватить её у ворот и попросить денег? Ну, не попросить даже, а потребовать, что ли? Или как-то намекнуть, что раз он знает про неё такое, чего никто не знает, то он может и рассказать кому то...
Федя прокрутил эту мысль и так и эдак, и чем больше крутил, тем больше она ему нравилась. Но тут же пришла другая мысль, отрезвляющая: а что он может ей сделать, если она пошлёт его подальше? Ну, скажет — иди ты, Федя, со своими угрозами, ничего ты не знаешь и ничего не докажешь. И что тогда? Он же не знает кто она такая, как её зовут, где она живёт.
Валька, когда он пытался выспросить у неё про эту историю, только огрызнулась и велела не совать свой пропитый нос куда не следует. А он, помнится, тогда ещё обиделся, даже оскорбился, если честно сказать. Как же так, думал он, когда нужно было коробку с мёртвым младенцем в ноги бомжу подкладывать, так Федя нужный человек, а когда спросить хочешь, что к чему, так сразу — не твоё дело, не суйся, алкаш. И это было обидно, до сих пор помнил он тот разговор и ту обиду, которая тогда занозой засела глубоко внутри.
— Михалыч, — вдруг сказал Федя, поворачиваясь к напарнику и глядя на него своими мутными щелками глаз, в которых, однако, прорезалось что-то похожее на мысль и расчёт. — Михалыч, слушай сюда. Дело есть.
— Какое ещё дело? — насторожился тот, подозрительно косясь на Федю. — Ты про работу, что ли?
— Про работу потом, — отмахнулся Фёдор. — Ты вот что скажи, ты сегодня на машине?
Михалыч удивился, даже рот приоткрыл от неожиданности, потому что Федя никогда раньше не интересовался его машиной, да и вообще ничем, кроме выпивки и могил, не интересовался.
— На машине, — ответил он нехотя, подозревая какой-то подвох. — А тебе-то что за дело до моей машины?
— А то дело, — Фёдор понизил голос, хотя вокруг никого не было, только вороны каркали, да ветер подвывал. — Слушай, Михалыч, ты заработать хочешь?
— Заработать? — тот снова уставился на Фёдора с недоверием. — Кто ж не хочет. А что делать надо?
— Пустяки, — Фёдор махнул рукой, стараясь говорить как можно небрежнее, хотя внутри у него всё дрожало от азарта и похмелья. — Видишь вон ту бабу? — он кивнул в сторону удаляющейся фигуры. — Которая по тропинке идёт, к выходу направляется.
— Ну, вижу, — Михалыч прищурился, вглядываясь. — И чё?
— Надо за ней проследить, — выпалил Федя.
Михалыч помолчал, переваривая услышанное. Потом лицо его скривилось в брезгливой гримасе.
— Ты чё, Федь, сдурел совсем? — спросил он с искренним недоумением. — Следить за бабой? На хрена? Ты чего задумал, а? Я на такое не подписывался. Мне могилы копать надо, а не за кем-то следить.
— Да тихо ты, — зашипел Фёдор, хватая его за рукав ватника. — Не ори на всё кладбище. Дело верное, говорю тебе. Деньги будут, большие деньги.
— Откуда деньги-то? — Михалыч выдернул руку и отступил на шаг. — Ты что, грабануть её собрался? Я на мокруху не пойду, Федь, ты это сразу брось. Я человек честный, хоть и могилы копаю.
— Да какая мокруха, дурак ты, — Фёдор даже сплюнул с досады. — Никто её грабить не собирается. Просто узнать надо, где она живёт, кто такая. Понимаешь, она сюда к могилке бомжа ходит. А в той могилке, Михалыч, кроме бомжа, ребёнок лежит. Её ребёнок. И похоронен он тайком, без имени, без всего. Понимаешь, что это значит? Она явно не хочет, чтобы кто-то знал. А я знаю и могу на этом...
Он не договорил, но Михалыч и так понял. В глазах его мелькнуло что-то похожее на страх и отвращение одновременно.
— Ты что, шантажировать её собрался? — спросил он тихо, оглядываясь по сторонам. — Федь, опомнись.
— Чего опомнись-то? — перебил Фёдор, начиная злиться. — Я просто хочу, чтобы она мне за молчание заплатила. Она же богатая, вон как одета, на машинах приезжает. А я что, я могильщик. С чего бы мне молчать-то? А если я возьму да и расскажу кому надо, что она тут ребёночка своего тайком похоронила? Нехорошо получится. Ей же хуже будет. Пусть платит за мое молчание.
Михалыч молчал, переваривая услышанное. Видно было, что ему вся эта затея не по нутру, но и отказываться сразу, наотрез, он не спешил.
— А сколько заплатишь? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучала жадность, которая, видно, боролась со страхом и совестью.
— Сколько будет, — уклончиво ответил Фёдор. — Я с ней договорюсь, и тогда поделюсь. По-братски. Нам только проследить, куда она поедет, где живёт. Запомнить адрес. Ты доверься. Ну, что тебе стоит, просто за бабой проследить, на машине своей проехать. Делов-то.
Михалыч колебался, Фёдя это видел по его лицу, по тому, как он мялся, переступал с ноги на ногу, как отводил глаза. Видно было, что мужик он трусоватый, и вся эта авантюра ему как кость в горле. Но, с другой стороны, деньги нужны всем, а Михалыч хоть и не пил, но жил бедно, копал могилы за копейки, и лишняя копейка была бы ему очень кстати.
— Ладно, — выдохнул он наконец. — Ладно, Федь, чёрт с тобой. Только если что, я ничего не знаю, я могилы копал, понял? Если менты придут, я ничего не знаю и не видел.
— Какие менты, Михалыч? — обрадовался Фёдор, хлопая его по плечу, отчего тот аж присел. — Всё пучком будет. Ты главное не упусти её. Вон она уже к воротам подходит. Давай, дуй к своей тачке, заводи, я сейчас подойду.
Михалыч, не говоря больше ни слова, развернулся и, спотыкаясь о кочки, побежал к раздолбанным «Жигулям» пятой модели, которые стояли у забора, рядом со входом на кладбище. Машина была ржавая, битая, с мятыми крыльями и каким-то немыслимым цветом. Но, главное, она ездила, и это было всё, что от неё требовалось.
Фёдя тем временем вытащил из земли свою лопату, прислонил её к ближайшему дереву и зашагал к выходу. Он шёл быстро, насколько позволяло похмелье, спотыкаясь, но не сбавляя шага, потому что боялся упустить бабу.
У ворот кладбища Фёдор притормозил, спрятавшись за большим гранитным памятником. Он увидел, как та женщина вышла, остановилась на минутку, оглянулась по сторонам. Через минуту, буквально через минуту, к ней подкатила жёлтая машина с шашечками. Женщина открыла дверцу и села внутрь.
И тут же в ворота вырулили старенькие, дребезжащие «Жигули» Михалыча. Фёдя, ловко, насколько позволяли его пьяные ноги, выскочил из-за памятника, подбежал к машине, рванул заднюю дверцу и плюхнулся на сиденье, которое жалобно скрипнуло под ним и провалилось чуть ли не до пола.
— Давай за ней, Михалыч, давай, не упусти! — закричал он, хлопая напарника по плечу. — Вон, вон такси жёлтое, видишь? За ним давай!
— Вижу, не слепой, — буркнул Михалыч, нервно крутя руль и выезжая на дорогу. — Не ори ты. Сиди тихо и не дёргайся.
«Жигулёнок», дребезжа и подпрыгивая на каждой кочке, тронулся за такси, которое уже набирало скорость, уходя в сторону города. Фёдор не отрываясь смотрел на жёлтую машину, боясь упустить её из виду. Михалыч, хоть и нервничал, справлялся с управлением вполне сносно, держась на безопасном расстоянии.
— Ну и зачем нам это надо? — ворчал Михалыч, не сводя глаз с дороги. — Сидели бы себе, могилы копали, как люди, нет, приспичило ему за бабами следить. А если не домой едет? Что тогда?
— Домой, — уверенно сказал Фёдор. — Ты глянь, в центр едем, к хорошим домам. Небось, живёт где-нибудь в высотке.
Через полчаса езды по городу, когда Федя уже начал нервничать, что они потеряются в потоке, такси свернуло во дворы элитного жилого комплекса в центре, где дома были высокие, красивые. «Жигулёнок» объехал такси, которое остановилось прямо у подъезда, и Фёдя, высунувшись из окна, увидел, как женщина вышла из машины, расплатилась с водителем и, не оглядываясь, скрылась за тяжёлой дверью.
— Запомнил? — спросил Федя, снова плюхаясь на сиденье и довольно потирая руки. — Вот этот дом, этот подъезд. Всё, Михалыч, мы на коне. Теперь она от нас никуда не денется.
— Ну и что дальше? — мрачно спросил Михалыч, разворачивая машину и направляясь обратно, на кладбище. — Выследили, и что? Ты к ней сейчас пойдёшь, денег требовать?
— Не сейчас, — отмахнулся Фёдор. — Погоди, всему своё время. Надо ещё подумать, как лучше подойти, чтобы не спугнуть. А ты, Михалыч, главное, молчи. Никому ни слова. Деньги получишь, не бойся.
Михалыч только вздохнул тяжело и сильнее сжал скользкий руль стареньких «Жигулей».
********
А тем временем в квартире на девятом этаже, куда зашла Тамара, обстановка была далека от спокойствия. Когда она, в испачканных чёрной кладбищенской грязью дорогих туфлях, вошла в прихожую и стала разуваться, из детской комнаты донёсся встревоженный голос Зинаиды Петровны.
— Тамара Викторовна! — позвала няня, и в голосе её слышалась такая тревога, что Тамара сразу насторожилась. — Тамара Викторовна, идите скорее! У Миши температура!
Тамара, не успев снять кардиган, пошлёпала по паркету в детскую. Зинаида Петровна стояла посреди комнаты, прижимая к себе раскрасневшегося, вялого Мишу, который жалобно хныкал, запрокинув головку, и весь вид его говорил о том, что ребёнку очень плохо. Щёчки его горели неестественным, лихорадочным румянцем, глазки были мутными, а дыхание частым и поверхностным.
— Что случилось? — спросила Тамара, подходя ближе и машинально протягивая руку, чтобы потрогать лоб ребёнка. — Когда началось?
— С утра ещё, — затараторила няня, и голос её дрожал от волнения. — Я сразу заметила, что он какой-то вялый, не такой, как всегда. Температуру померила — тридцать девять. Я дала ему жаропонижающее, а оно не помогло, Тамара Викторовна, совсем не помогло. Через час опять померила — уже тридцать девять и пять. Я ещё раз дала, другое, из тех, что для детей постарше, думала, может, подействует. Нет, не действует. Падает на полчаса, и снова поднимается. Я боюсь, Тамара Викторовна. Надо скорую вызывать, немедленно! Пусть его послушают, осмотрят, может, у него что-то серьёзное, может, инфекция какая, а жаропонижающие не помогают, это же плохо, очень плохо, так нельзя!
Тамара слушала сбивчивую, взволнованную речь нянечки, а в голове у неё было пусто от пережитого на кладбище, от постоянных мыслей о своем сыне, о своей вине. Она устало провела рукой по лицу и сказала раздражённо, даже не глядя на ребёнка:
— Зинаида Петровна, вы же медик. Я вас для того и нанимала, чтобы вы за ребёнком следили и чтобы такие вопросы решали сами, без меня. Что значит — не помогают? А вы чем думали? У вас опыт, вы должны знать, что в таких случаях делают. Дайте ему ещё что-нибудь, оботрите водой с уксусом, разденьте, проветрите комнату. Что я, должна вас учить, что ли?
— Тамара Викторовна, я всё сделала! — закричала няня, теряя обычную свою сдержанность. — Я и обтирала, и проветривала, и лекарства давала! Ничего не помогает! Я же вижу, что ребёнку плохо, что он горит весь! Вы посмотрите на него! У таких маленьких всё очень быстро развивается, мы не имеем права рисковать! Я настаиваю, Тамара Викторовна, я категорически настаиваю на том, чтобы вызвать скорую помощь!
— Ох, Зинаида Петровна, не начинайте, — Тамара поморщилась, как от зубной боли. — У меня голова раскалывается от ваших криков. Успокойте ребёнка, сделайте что-нибудь, а я пока переоденусь и подумаю.
И она, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из детской, оставив няню стоять с Мишей на руках, с выражением отчаяния на лице.
Зинаида Петровна подошла к двери, увидела грязные следы на полу в прихожей, которые оставили туфли хозяйки, на комья чёрной земли, прилипшие к паркету, и в который уже раз подумала: куда это она ходит, в какой такой грязи пачкается?
Но сейчас это было не важно, сейчас важнее был Миша, который всё так же жалобно хныкал и горел, как печка.
Тамара же, пройдя в свою спальню, медленно, с тупым, механическим спокойствием, разделась. Сняла с себя кардиган, бросила его на кресло и надела домашний халат. Подошла к трюмо, посмотрела на своё отражение в зеркале и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, почувствовала странное облегчение. Да, именно облегчение. Странное, непонятное, но облегчение.
С того самого дня, как она побывала на могиле в первый раз, с той минуты, когда Валентина и пьяный могильщик показали ей крест с номером четыреста двадцать семь, ей стало легче. Правда, легче.
Не то чтобы боль ушла совсем — нет, боль осталась, но она стала какой-то другой, более привычной, что ли. Раньше она раздирала грудь изнутри, не давала дышать, спать, есть, думать о чём-то другом, кроме как о сыне, которого она никогда не видела, которого предала, ради призрачной надежды удержать мужа. А теперь, когда у неё появилось это место, эта могила, куда можно прийти, попросить прощения, боль как будто обрела форму, стала конкретной и оттого более выносимой.
Тамара назвала его Серёжей. Просто так, само собой пришло это имя, когда она в первый раз сидела на корточках возле кривого креста и шептала что-то бессвязное.
Серёжа! Её мальчик, который так и не узнал, что такое материнское тепло, который никогда не откроет глаза, не улыбнётся беззубым ртом, не скажет «мама». И каждую неделю, иногда чаще, если становилось совсем невмоготу, она ездила на кладбище и разговаривала с Серёжей. Рассказывала ему о том, как прошла неделя, о чём она думает, как тяжело у неё на душе, просила прощения снова и снова. От этих разговоров становилось легче, отпускало на какое-то время, и Тома могла жить дальше, дальше делать вид, что всё хорошо, что у неё нормальная семья, любящий муж и ребёнок.
Вспомнив о Мише, Тамара вздрогнула, будто очнулась от забытья. Ребёнок. Миша. Он там, в детской, с температурой, с перепуганной нянькой. Надо было что-то делать, принимать решение, а она стояла посреди спальни, уставившись в одну точку, и думала о Серёже.
«Надо пойти посмотреть», — подумала Тамара вяло, но с места не сдвинулась. Ноги гудели после ходьбы по кладбищенской грязи, в висках стучало. Вообще хотелось никуда идти, ни с кем разговаривать, ничего решать. Приедет скорая, чужие люди, надо будет с ними общаться, строить из себя заботливую мать...
— Да что с ним сделается, — пробормотала она вслух. — Температура у детей бывает. Нянька панику наводит. Она же медик, должна уметь такие вещи лечить. Справится.
И Тамара, вместо того чтобы пойти в детскую, поплелась на кухню, где стояла турка и банка с молотым кофе. Ей хотелось кофе, чтобы прийти в себя, взбодриться.
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...