Двадцать лет я проработал мастером на заводе. Двадцать лет вставал в пять утра, когда за окном ещё темно, шёл на остановку по промёрзшему асфальту. Приходил домой с руками в масле, с запахом металла в волосах, с мозолями на ладонях. Ольга морщилась, когда я обнимал её, но улыбалась. Говорила: пахнешь работой.
Когда родился Дима, мы с Ольгой взяли щенка – лабрадора с глупыми тёплыми глазами и мягкими ушами. Назвали Буяном. Я помню, как сын тянул к нему ручонки, а пёс терпеливо лизал его пальцы, мокрым носом тыкался в ладошку. Дима хохотал. Буян вилял хвостом так, что задевал диванную ножку.
Десять лет всё было нормально. Работа, семья, собака. Обычная жизнь. А потом завод обанкротился.
Увольнение пришло в пятницу, без предупреждения. Директор вызвал к себе, протянул бумагу. Я поставил подпись, не читая. Вернулся домой днём – солнце било в окна, непривычно яркое для рабочего дня. Разложил документы на столе. Ольга вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Посмотрела на бумаги, потом на меня. Ничего не сказала.
Два месяца я искал работу. Ходил по объявлениям, звонил знакомым, оставлял резюме на сайтах. Ничего. Везде нужны были молодые, с дипломами, со знанием компьютеров. Мне сорок два. Я умею работать руками, чинить станки, паять металл. Но это никому не нужно.
Ольга молчала, но я видел: она устала ждать. По утрам она одевалась быстро, хватала сумку, уходила на работу, не позавтракав. Вечером ужинала молча. Дима смотрел то на меня, то на неё, не понимая.
Однажды утром я проснулся, а её вещи были собраны. Два чемодана в коридоре. Дима стоял рядом с рюкзаком, в куртке.
– Мам, а папа поедет с нами?
– Нет, – сказала Ольга. – Папа останется.
Она не смотрела на меня. Открыла дверь, вышла. Дима обернулся, помахал рукой. Дверь закрылась. Буян подошёл, ткнулся мордой в ладонь. Шерсть была тёплая, мягкая. Я погладил его по голове, опустился на пол. В квартире стало тихо. Так тихо, что слышно было, как тикают часы на стене.
Первую бутылку я открыл в пятницу вечером. Сидел на диване, смотрел в окно. За стеклом темнело. К утру бутылка опустела. Потом ещё одна в субботу. К воскресенью я уже не считал.
Через неделю пил каждый день. Буян лежал на коврике у окна, смотрел на меня карими глазами. Я накладывал ему корм в миску, менял воду. Он подходил, нюхал, ел неохотно. Я думал: устал от меня. Наверное, скучает по Диме.
***
Я заметил не сразу. Буян перестал доедать. В миске оставалась горка сухого корма – коричневые гранулы, нетронутые. Потом он вообще перестал подходить к миске. Лежал на коврике, смотрел в стену.
Я присел рядом, потрогал его за ухо. Мягкое.
– Ты чего? Заболел?
Он моргнул. Не пошевелился.
На третий день миска всё ещё стояла полная. Я подумал: может, корм испортился. Купил другой, дорогой, с мясом и овощами. Насыпал в миску. Буян понюхал, отвернулся.
Горло сжало. Я взял его на руки – тяжёлый, тёплый – и понёс к машине. Буян не сопротивлялся. Сидел на заднем сиденье, дрожал. Я включил печку, погладил его по голове.
– Сейчас, – сказал я. – Сейчас посмотрят.
Ветклиника была на другом конце города. Я ехал быстро, обгонял машины, держал руль мёртвой хваткой. В зеркале видел, как Буян лежит, положив морду на лапы.
Ветеринар оказался мужчиной лет пятидесяти, с седой бородой и добрыми глазами. Осмотрел Буяна, ощупал живот, послушал сердце. Взял кровь – Буян даже не дёрнулся. Я стоял у стены, сжимал ключи в кармане. Металл врезался в ладонь.
– Физически здоров, – сказал врач. – Анализы в норме.
Я выдохнул.
– Тогда почему он не ест?
Врач снял очки, протер стёкла.
– Это психологическое.
Я не понял. Психологическое? У собаки?
– Что значит психологическое?
– Значит, причина не в организме. Это стресс, переживание. Животные очень чувствуют состояние хозяев. Если хозяину плохо, они могут отказываться от еды, терять интерес к жизни.
Я кивнул. Заплатил. Вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Буян брёл рядом, опустив морду. Я открыл дверь машины, он забрался внутрь, лёг на сиденье.
Я завел мотор, но не поехал. Сидел, смотрел на руль. Состояние хозяина. Я вспомнил бутылки на столе, грязную посуду в раковине, запах перегара в квартире. Буян чувствует. Он знает.
***
На следующий день я проснулся с головой как свинец. Похмелье накрыло так, что не мог встать. Лежал на диване, смотрел в потолок. Потолок был жёлтый, с трещиной в углу. Во рту было сухо, в висках стучало.
Буян встал, подошёл к миске. Я услышал хруст – сухой, ровный. Повернул голову. Он ел. Спокойно, методично, хрустел гранулами. Доедал всё до последней крошки.
Я замер. Потом медленно встал. Подошёл к миске. Пустая. Только крошки на дне.
Вечером я купил пива. Четыре банки. Вернулся домой, открыл первую. Сделал глоток – холодное, горькое. Буян посмотрел на меня. Долго. Потом лёг на коврик, отвернулся.
Я насыпал ему корм. Позвал. Он не пошёл.
Неделю я проверял. Если пил – Буян голодал. Если был трезвый – ел. Как по расписанию. Как часы.
Он худел на глазах. Шерсть потускнела, провалились бока. Рёбра стали видны – под кожей проступали кости, одна за одной. Я провёл ладонью по его боку. Рёбра, позвоночник, почти ничего больше. Буян лежал на коврике, дышал тяжело, с хрипом.
Горло сжало. Я взял телефон, нашёл номер Ольги. Пальцы дрожали. Нажал вызов.
Длинные гудки. Потом её голос:
– Алло?
– Это я, – сказал я. Голос сел, пришлось откашляться. – Забери собаку. Он умрёт.
Тишина. Слышно было, как она дышит. Потом – жёстко, без жалости:
– Это ты умираешь, Серёжа. А он пытается тебя спасти.
– Что?..
– Дима спрашивает про тебя каждый день. Каждый божий день. "Мам, а когда мы увидим папу?" А я не знаю, что ему отвечать. Не знаю, жив ты или нет, пьёшь или уже бросил.
Голос её дрожал.
– Я не могу больше, Серёж. Не могу.
Гудки.
***
Я сидел на полу, спиной к дивану. Буян лежал рядом, глаза всё те же. Карие, тёплые, терпеливые. Он смотрел на меня. Не отворачивался. Просто ждал.
Я встал. Дошёл до холодильника. Открыл. Три бутылки пива, недопитая водка. Взял первую бутылку, открыл крышку, вылил в раковину. Пиво пенилось, шипело, уходило в сток. Потом вторую. Третью. Водку – горький запах ударил в нос, противный, тошнотворный.
Буян поднял голову, посмотрел.
Две недели были адом.
Руки тряслись так, что не мог удержать чашку. Голова раскалывалась – боль била в виски, в затылок, не отпускала. Ночами не спал. Лежал, смотрел в темноту, потел. Простыни были мокрые. Хотелось выпить. Так хотелось, что сводило челюсти.
Буян лежал рядом. Не уходил. Иногда подползал ближе, клал морду мне на ногу. Тяжёлая, влажная от носа. Я гладил его по голове, по ушам. Шерсть была мягкая. Он ел понемногу. По чуть-чуть. Несколько гранул утром, несколько вечером. Как будто говорил: держись. Я с тобой.
Через месяц я нашёл работу.
Грузчиком. Объявление на столбе: "Требуется грузчик, оплата ежедневная". Пришёл, поговорил с прорабом. Толстый мужик в куртке, с красным лицом. Посмотрел на меня:
– Пить будешь?
– Нет.
– Если увижу пьяным – гоню сразу.
– Не увидишь.
Платили мало. Тяжело. Таскал коробки, ящики, мешки с цементом. Спина болела, руки затекали, но голова была ясная. Впервые за месяцы. Ясная и трезвая.
Буян встречал меня у двери. Вилял хвостом, тыкался носом в колено. Шерсть снова блестела. Бока округлились. Рёбра больше не торчали.
Ещё через два месяца меня взяли на склад – постоянная должность, нормальная зарплата, даже соцпакет. Я сидел в комнате вечером, смотрел на телефон. Буян лежал у моих ног. Я взял телефон, набрал номер.
Длинные гудки. Сердце колотилось.
– Алло?
– Оль, – сказал я. – Это я. Я бросил. Три месяца. Работаю. Хочу увидеть Диму.
Тишина. Долгая. Потом – тихо:
– Когда?
– Когда скажешь.
– В субботу. В парке. В три часа.
– Спасибо.
Она молчала. Потом положила трубку.
***
Суббота была солнечная. Холодная, но яркая. Я встал рано, побрился, надел чистую рубашку. Буян крутился рядом, понимал: куда-то идём.
Парк был почти пустой. Голые деревья, мокрые дорожки, запах опавшей листвы. Я шёл медленно, держал поводок. Буян бежал рядом, оглядывался.
Дима выбежал из-за деревьев. Остановился. Смотрел на меня – широкие глаза, взъерошенные волосы, куртка нараспашку. Я присел на корточки. Руки дрожали.
– Привет, – сказал я.
Дима подошёл. Медленно. Присел рядом с Буяном, погладил его по голове. Буян лизнул его руку.
– Он похудел? – спросил Дима.
– Он меня спас, – сказал я.
Дима посмотрел на меня. Потом обнял. Крепко, так крепко, что перехватило дыхание. Пах шампунем, детством. Я обнял его в ответ, зажмурился. Буян сел рядом, положил морду мне на колено. Тёплая, мокрая.
Ольга стояла в стороне, у скамейки. Я поймал её взгляд. Она смотрела. Долго. Потом кивнула. Один раз. Медленно. Этого было достаточно.
Мы пошли по дорожке – я, Дима и Буян. Солнце пробивалось сквозь ветки, укладывало тени на асфальт. Дима рассказывал про школу, про учительницу, про контрольную по математике. Я слушал, кивал, чувствовал тепло его руки в своей. Маленькая ладонь, тёплая.
Буян бежал впереди. Оглядывался, проверял, идём ли мы за ним. Шерсть блестела на солнце. Он был здоровый, живой, счастливый.
Я дышал. Глубоко, свободно. Впервые за полгода воздух не резал горло. Он был чистый, морозный, с запахом зимы.
Дима сжал мою руку сильнее. Я сжал его руку в ответ.
Мы шли вперёд.
***
Иногда самые преданные существа говорят с нами не словами, а поступками. Буян спас меня молчанием и голодовкой – он показал, что я нужен ему живым.
Иногда самые преданные существа говорят с нами не словами, а поступками.
Буян спас меня своим молчанием и голодовкой – он показал, что я нужен ему живым. Если эта история откликнулась вам – оставайтесь со мной. Здесь я пишу о верности, выборе и о том, что возвращает нас к жизни.
Иногда именно такие истории остаются в памяти. Вот ещё две: