Я проснулась оттого, что кто-то смотрел на меня.
Это чувство невозможно спутать ни с чем — даже сквозь сон, даже в полной темноте ты вдруг понимаешь: ты не один. Кожа на затылке холодеет, волоски на руках встают дыбом, и сердце пропускает удар, прежде чем начать колотиться как бешеное.
Я резко открыла глаза.
В комнате было темно. Свеча на кухне, которую я оставила догорать в банке с водой — пожаробезопасность, научил дед — погасла давно. Только слабый отблеск от печной заслонки чуть золотил край стола и часть пола.
Я лежала на топчане в углу кухни — так и не пошла в спальню, постелила здесь, чтобы печка была рядом и чтобы слышать, если гостю плохо станет. Саша устроился на моей кровати в спальне, я выдала ему чистое бельё, дедову фланелевую рубашку вместо пижамы и велела спать. Он пытался возражать, говорил, что на топчане ляжет, но я была непреклонна: гость в доме — гость на кровати. Так дед учил.
И вот теперь это чувство.
Я приподнялась на локте, вглядываясь в темноту. Печная заслонка чуть светилась — там ещё тлели угли. Этого света хватало ровно настолько, чтобы различать силуэты, но не детали.
И в этом скудном свете я увидела его.
Саша сидел за столом. Свечи не зажигал — просто сидел в темноте, положив руки на столешницу, и смотрел в сторону печки. Или в мою сторону. Я не могла разобрать.
— Саша? — мой голос прозвучал хрипло, сонно. — Вы чего не спите?
Тишина. Он не шелохнулся.
— Саша? — я села, нащупала ногами тапки. — Плохо вам? Голова болит? У меня таблетки есть...
— Вера, — сказал он наконец. Голос тихий, но спокойный. — Простите, разбудил. Спать не могу. Всё в голове крутится. Как я в кювете... как выбрался... как вас увидел...
— А чего в темноте сидеть? — я встала, подошла к столу, нашарила спички. — Сейчас свечу зажгу.
— Не надо, — он вдруг накрыл мою руку своей. Тёплой, сухой, сильной. — Посидите так. Со мной.
Я замерла. Его ладонь лежала на моей руке, и я чувствовала каждую линию, каждую мозоль. Рука мужчины, который не привык сидеть сложа руки.
— Хорошо, — сказала я тихо и села напротив, в ту же позу, что и он — руки на столе, лицом к печке.
Так мы и сидели в темноте, слушая, как за окном метель то затихает, то снова набирает силу. В печке потрескивали угли. Где-то на чердаке скреблась мышь. А в доме было удивительно спокойно.
— Расскажите о себе, Вера, — попросил Саша. — Если не секрет.
— Какой секрет, — усмехнулась я. — Жизнь как жизнь. Родилась здесь, в этой деревне. Училась в городе, в техникуме, потом вернулась. Вышла замуж. Муж умер. Родители умерли. Осталась одна.
— Дети?
— Не дал Бог.
Он помолчал.
— Тяжело, наверное. Одной в таком доме. Зимой особенно.
— Привыкла, — я пожала плечами, хотя в темноте он вряд ли увидел. — Дом крепкий, дед строил. Печка греет. Вода в колодце. Продукты запасены. Чего ещё надо?
— Человека надо, — сказал Саша просто. — Рядом. Тёплого. Живого.
У меня защипало в носу. Я отвернулась к печке, чтобы он не заметил, хотя в темноте и так ничего не видно.
— А вы? — спросила я, чтобы сменить тему. — Откуда ехали? Куда?
— Из Москвы, — ответил он. — В Питер. К дочери.
— Из Москвы в Питер? — я даже растерялась. — Так это ж через всю страну! Почему не поездом? Не самолётом?
— Боюсь летать, — усмехнулся он в темноте. — А поезд... не люблю поезда. Там люди, там шум, там чужое. А в машине я один. Дорога, музыка, мысли. Красота.
— И загнали вы эту красоту в кювет, — не удержалась я.
— И загнал, — согласился он. — Глупость сделал. Решил сократить через просёлок, навигатор показал, что здесь дорога есть. А дорога эта... ну вы знаете.
— Знаю, — вздохнула я. — Летом тут только трактор проедет, да и то с божьей помощью. А зимой — самоубийство чистой воды.
— Выходит, самоубийца, — горько усмехнулся Саша. — Только не хочу я умирать, Вера. Совсем не хочу. Дочка у меня, внук маленький. Жена... бывшая жена, но всё равно человек. Мать в Подмосковье, отец... отец недавно умер, я ещё не отошёл.
— Простите, — сказала я тихо.
— За что? Вы-то тут при чём? — он вздохнул. — Просто жизнь, Вера. Она такая. Полосатая. То белая, то чёрная. А у меня последние года три сплошная чернуха была. Развод, отца похоронил, на работе сократили. Дочка в Питер уехала, внука увезла. И остался я один в Москве, в трёшке пустой, как сыч.
Я молчала. Что тут скажешь? У каждого своё горе, и моё на его фоне, может, и не такое большое. Но горе — оно не меряется линейкой. Оно просто есть.
— А сейчас, — продолжал Саша, — к дочке еду. Мириться. Помогать. Внука нянчить. Она звала давно, а я всё упирался: Москва, дела, привычка. А потом понял: дела подождут, а внук растёт. И дочка одна, без мужа, тяжело ей. Решил — всё, еду. Машину продам там, квартиру сдам, останусь в Питере.
— И вот так, в метель? — спросила я.
— А когда? — он повернулся ко мне, и я почувствовала его взгляд в темноте. — Ждать весны? А если я за весну не доживу? Если сердце остановится от тоски? Нет, Вера. Надо ехать, пока едется. Надо жить, пока живётся.
Мы проговорили до рассвета.
Вернее, до того времени, которое можно назвать рассветом зимой — когда темнота за окном становится чуть светлее, чуть серее, когда можно различить силуэты деревьев за окном и понять, что ночь кончилась.
Я рассказала ему про Колю. Про то, как мы познакомились в техникуме, как он ухаживал, как привёл в этот дом знакомиться с родителями. Про свадьбу, про первые годы, про то, как мечтали о детях. Про то, как ждали, лечились, ездили по бабкам, но так и не дождались. Про то, как Коля запил с горя, как я его вытаскивала, как он потом бросил, взялся за ум, и всё вроде наладилось. А потом — грядка с малиной, и пустые глаза в небо.
Саша слушал молча, не перебивая. Только иногда кивал, хотя в темноте я этого не видела — просто чувствовала.
Потом я рассказала про родителей. Про то, как мама после папиной смерти неделю пролежала лицом к стене, не ела, не пила, а на восьмой день просто не проснулась. Врачи сказали — инсульт. А я знаю — сердце. Не выдержало без него.
— У меня отец так же, — тихо сказал Саша. — Мать умерла десять лет назад. Он после неё как тень ходил. Ещё держался, работал, а внутри уже пустой был. А год назад лёг и не встал. Сказал: "Сынок, я к маме пошёл, ты не держи". И всё. Утром не разбудили.
Мы помолчали. Хорошая у нас компания — два сироты, два одиноких человека, которых метель свела в одной избе.
— А вы, Саша, — спросила я. — Вы верите в судьбу?
— Не знаю, — честно ответил он. — Раньше не верил. Думал: всё в наших руках, захотим — сделаем. А теперь... Теперь не знаю. Слишком много совпадений в последнее время.
— Например?
— Например, то, что я здесь, — он помолчал. — Я ж мог на трассе заночевать в машине. Там заправка есть, я мимо проезжал, думал — остановиться? А потом подумал: нет, доеду. И поехал. И заглох. И пошёл пешком. И вышел именно к вашему дому. А если б на полкилометра левее? Там лес, там до утра не дойти. Если б правее — там поле, там вообще никого.
— Бог ведёт, — сказала я просто. — Я в церковь хожу, когда дорогу расчистят. Там батюшка хороший, отец Николай. Он говорит: Господь каждому даёт по силам и по надобности.
— А вам, значит, меня дал, — усмехнулся Саша.
— А мне, значит, вас, — кивнула я, хотя он не видел. — Чтобы не одна в метель сидела.
За окном начало светать. Вернее, темнота сменилась густым серым сумраком, в котором угадывались очертания сугробов и голых веток старой яблони.
Я встала, размяла затёкшую спину.
— Давайте я печку растоплю, — сказала я. — Завтрак сварганю. Вы, небось, голодный?
— Есть немного, — признался Саша.
Я зажгла свечу, подошла к печке. Заслонка уже остыла, угли погасли. Пришлось разводить огонь заново: лучина, береста, полешки помельче. Руки делали привычное дело, а мысли крутились вокруг странного ночного разговора.
Кто он, этот Саша? Зачем судьба привела его именно ко мне? И что мне делать, когда метель стихнет и он уедет? Снова остаться одной? Снова слушать вой ветра и тишину?
Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Рано ещё об этом думать. Сначала надо пережить эту метель, не замёрзнуть, не умереть с голоду. А там видно будет.
— Вера, — раздалось за спиной. — Можно я помогу? Чем-нибудь?
— Дрова можете принести, — ответила я, не оборачиваясь. — В сенях, справа от входа. Только оденьтесь, там холодно.
Он вышел, а я осталась у печки, слушая, как скрипят половицы под его шагами. Странное чувство — в доме мужчина. После пяти лет одиночества — мужчина. Чужой, незнакомый, но уже не чужой. Уже свой. Потому что ночью, в темноте, мы стали ближе, чем иные родственники за годы.
Саша вернулся с охапкой дров, ссыпал в ящик у печки.
— Куда?
— Туда, — кивнула я. — Спасибо.
Он стоял и смотрел, как я колдую у печки. Я чувствовала его взгляд спиной, и от этого взгляда внутри разливалось странное тепло, совсем не связанное с огнём.
— Вкусно пахнет, — сказал он.
— Каша, — ответила я. — Пшённая, с тыквой. Коля мою кашу любил. Говорил, что у матери так не получалось.
— А мать ваша как готовила?
— По-другому, — улыбнулась я. — Она больше пироги любила печь. А я по мужикам — каши да супы. К Коле подстраивалась.
— А сейчас?
— Сейчас для себя, — я помешала кашу в чугунке. — Для одной себя много не наготовишь. Вот каши сварю — на три дня. Суп — на неделю. Хлеб сама пеку, в печке, как дед учил.
— Хлеб? — оживился Саша. — Свежий хлеб? Я лет пять нормального хлеба не ел. В Москве всё магазинное, пластмассовое какое-то.
— Будет вам хлеб, — пообещала я. — Сегодня поставлю опару, к вечеру испеку.
Он сел за стол и смотрел, как я хлопочу. И мне вдруг стало легко и просто, будто так и надо — чтобы в доме был мужчина, чтобы он сидел за столом и ждал завтрак, чтобы за окном выла метель, а внутри было тепло и пахло кашей.
Завтракали мы при свечах. Света так и не дали — видно, провода где-то оборвало, и теперь сидеть нам без электричества, пока метель не стихнет и бригада не приедет.
Каша удалась на славу. Саша ел с таким аппетитом, будто неделю голодал. Я подкладывала ещё и ещё, а он не отказывался.
— Спасибо, Вера, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — Вы меня не просто спасли, вы меня кормите, поите, обогреваете. Я в неоплатном долгу.
— Долги не надо, — отмахнулась я. — Людям помогать надо. А вдруг и мне кто поможет, когда припрёт?
— Поможет, — уверенно сказал Саша. — Такие люди, как вы, всегда помощь получают. Потому что отдают.
Я смутилась, встала, начала убирать со стола. Он тоже поднялся, попытался помочь, но я замахала руками:
— Сидите уж, гость. Отдыхайте. Вам сил набираться надо.
— Каких сил? — удивился он. — Я ж не больной, просто замёрз немного.
— А голова? — я кивнула на его ссадину. — Дайте-ка посмотрю.
Он послушно наклонился, и я осмотрела ранцу при свете свечи. Кровь запеклась, но вокруг образовался отёк, кожа натянулась и блестела.
— Надо промыть, — сказала я. — И чем-то помазать. У меня мазь есть, хорошая, на травах. Сама делаю.
— Вы и травница? — удивился Саша.
— А как же, — я достала с полки пузырёк с тёмной жидкостью. — Дед учил. Он у меня знахарь был, никем не признанный, но люди ходили. И с зубами, и с животами, и с нервами. Всё травами лечил. Я немного запомнила.
Я смочила чистую тряпицу в тёплой воде, осторожно протёрла ранку. Саша сидел смирно, только вздрагивал, когда я касалась больного места.
— Потерпите, — шептала я. — Сейчас мазь наложу, полегчает.
Мазь пахла дёгтем и мятой, густая, тёмная. Я осторожно намазала ссадину, прикрыла чистой марлей.
— Готово, — сказала я. — К вечеру опухоль спадет. Завтра заживать начнёт.
Саша поднял на меня глаза. В полутьме они блестели странным блеском.
— Вера, — сказал он тихо. — Можно я вас обниму?
Я замерла.
— За что?
— За всё, — ответил он. — За то, что вы есть. За то, что такая добрая. За то, что приняли чужого человека, как родного.
Я не успела ничего ответить — он встал и обнял меня. Крепко, по-мужски, но осторожно, будто боялся сломать.
И я замерла в его руках, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Первый раз за пять лет меня обнимал мужчина. Первый раз за пять лет я чувствовала чужое тепло, чужое дыхание, чужое сердце рядом со своим.
— Тише, тише, — шептал Саша, гладя меня по спине. — Всё хорошо, Верочка. Всё хорошо.
А я плакала и не могла остановиться. Всё, что копилось годами, выходило слезами, и я даже не стеснялась. Потому что рядом был человек, который понимал.
После завтрака я занялась хлебом. Опара уже подошла — я поставила её с вечера, на всякий случай, привычка деревенская: если мука есть, ставь опару, хлеб всегда пригодится.
Саша сидел за столом и смотрел, как я мешу тесто. Руки утопали в мягкой массе, я добавляла муку, соль, чуть сахара, снова месила.
— Можно мне попробовать? — вдруг спросил он.
— Хотите? — удивилась я. — Ну давайте, у меня чистые руки, а вам помыть надо.
Охотно помыл руки под рукомойником, вытер чистым полотенцем и подошёл к столу.
— Что делать?
— Месите, — показала я. — Вот так, от края к центру, складываете, давите, переворачиваете.
Он сунул руки в тесто и замер.
— Тёплое, — удивлённо сказал он. — Живое совсем.
— Оно и есть живое, — кивнула я. — Тесто — оно дышит, растёт, живёт своей жизнью. Надо с ним ласково, тогда и хлеб добрый будет.
Саша месил тесто, неуклюже, но старательно. Я смотрела на его руки — сильные, мужские, с длинными пальцами. Интересно, кем он работал в Москве? Не спрашивала, неловко как-то.
— Хорошо у вас, Вера, — сказал он, не отрываясь от теста. — Спокойно. Домашне. Я и забыл, как это бывает.
— А у вас как было? — спросила я осторожно.
— По-разному, — он пожал плечами, продолжая месить. — В детстве хорошо было, мама пекла, отец с работы приходил, мы ужинали вместе. Потом женился, Света готовила, но не очень любила, больше карьеру строила. А после развода я один, сам себе. То пельмени куплю, то пиццу закажу. Иногда друзья звали, но редко. Все при делах, у всех семьи.
— А дочка?
— Катя, — улыбнулся он. — Дочка у меня золотая. Когда маленькая была, мы с ней часто возились, я её из садика забирал, гулял, книжки читал. А потом выросла, уехала учиться в Питер, там и осталась. Замуж вышла, развелась, внука родила. Теперь одна с пацаном, трудно ей.
— Внук сколько?
— Два года, — Саша улыбнулся. — Артёмка. Я его всего два раза видел, когда они в Москву приезжали. Света, бывшая, не особо хотела меня к ним пускать. А теперь вот... Теперь всё по-другому.
Он замолчал, продолжая месить. Я подлила чуть воды, тесто стало мягче, эластичнее.
— Хватит, — сказала я. — Теперь пусть отдохнёт.
Накрыла тесто чистым полотенцем, поставила в тёплое место, ближе к печке.
— А вы, Саша, кем работали? — спросила я, усаживаясь напротив.
— Инженером, — ответил он. — На заводе, в конструкторском бюро. Чертёжная доска, компьютеры, расчёты. Скучно, но стабильно. А потом завод прикрыли, я на стройку ушёл, прорабом. Там веселее, но тяжело физически. А последние годы вообще таксистом подрабатывал, чтобы концы с концами сводить.
— Таксистом? — удивилась я. — А говорите, инженер.
— А кем ещё в пятьдесят лет без работы? — усмехнулся он. — На завод не берут, в офис — молодых полно. Вот и крутишься как можешь. Хорошо, квартира своя, не убогая, трёшка в спальном районе. Сдал бы, да жалко — отец строил, память.
Я слушала и думала: вот она, жизнь. У всех по-разному, а боль одна. Одиночество, потеря, страх перед будущим. И метель за окном, которая отрезает от мира, оставляя наедине с собой.
День тянулся медленно. Метель не утихала, ветер выл за окном, снег бил в стёкла. Мы сидели на кухне, пили чай с мятой, разговаривали.
Саша рассказал про Москву, про свою молодость, про армию, где служил в стройбате и научился всему на свете — и стены класть, и полы стелить, и крыши крыть. Рассказывал интересно, с юмором, я даже смеялась несколько раз, хотя давно уже забыла, как это — смеяться просто так, от души.
Потом я рассказывала про деревню. Про то, как раньше здесь жизнь кипела — триста дворов, школа, клуб, ферма, магазины. А теперь — двадцать домов, и те по большей части дачные, летние. Зимой — человек десять-пятнадцать остаётся, старики в основном. Молодёжь вся в город уехала.
— А вы почему не уехали? — спросил Саша.
— А куда? — я пожала плечами. — В городе я никому не нужна. Квартиру снимать — денег нет. Работу искать — кого в сорок семь возьмут без опыта? А здесь дом, огород, куры. С голоду не умру, и ладно.
— А не скучно? Одной?
— Скучно, — честно призналась я. — Особенно зимой, когда из дома не выйти. Сидишь, как в норе, и ждёшь весны. А весной огород, заботы, легче. А летом вообще хорошо — солнце, зелень, можно на речку сходить, с соседками посидеть на лавочке.
— А соседки у вас есть?
— Есть, — кивнула я. — Баба Нюра через два дома, дед Михей с другой стороны. Но Михей глухой, с ним не поговоришь. А Нюра бойкая, но старая уже, девяносто лет, из дома не выходит. Я ей помогаю — воду ношу, дрова, продукты. Так и живём.
Саша смотрел на меня с каким-то новым выражением. Будто видел во мне что-то, чего сам не замечала.
— Вы добрая, Вера, — сказал он. — Очень добрая. И сильная. Я б так не смог — одна, в глуши, без людей.
— Смогли бы, — уверенно сказала я. — Если б судьба прижала, смогли бы. Человек ко всему привыкает.
К вечеру я поставила хлеб в печь. Саша сидел рядом и смотрел, как я управляюсь с ухватом, как задвигаю чугунок в жерло, как заслонкой прикрываю.
— Ловко у вас, — сказал он. — Я б так не смог.
— Научитесь, — улыбнулась я. — Если захотите.
Он посмотрел на меня странно, будто хотел что-то спросить, но не решился. Я не стала настаивать.
Когда хлеб испёкся, по дому поплыл такой аромат, что у меня голова закружилась. Саша сидел с закрытыми глазами и вдыхал этот запах, как самый дорогой парфюм.
— Господи, — сказал он. — Как в детстве. Мама пекла, я прибегал из школы, а в подъезде уже пахло. И так хорошо становилось...
Я вытащила хлеб, смазала водой, накрыла полотенцем. Пусть отдохнёт, "пропотеет", как говорила бабушка.
— Будет ужин, — пообещала я. — Свежий хлеб, картошка с салом, солёные огурцы.
— Царский ужин, — улыбнулся Саша.
Ужинали мы опять при свечах. Света так и не было, телефон у Саши сел, у меня вообще кнопочный, только звонить. Связь с миром оборвалась полностью. Мы были одни в этом маленьком мире, отрезанные от всего снегом и ветром.
— Знаете, Вера, — сказал Саша, жуя хлеб с хрустящей корочкой. — Я вам благодарен не только за то, что спасли. Я вам благодарен за этот день. Самый спокойный день за последние годы.
— Почему? — удивилась я.
— Потому что некогда было думать о плохом, — объяснил он. — Потому что я здесь, с вами, в тепле, и мне хорошо. Потому что я вспомнил, как это бывает — просто сидеть и разговаривать, без телефонов, без телевизора, без этой вечной гонки.
— А у нас всегда так, — сказала я. — В деревне по-другому не умеют.
— Вот бы и в городе так научиться, — вздохнул он. — А то живут люди рядом, а не знают, кто у соседей за стенкой. Умер кто — через неделю узнают по запаху.
Я вздрогнула.
— Простите, — спохватился он. — Глупость сказал. Не надо об этом.
— Да ничего, — я отхлебнула чай. — Правильно сказали. Так и есть. Одиночество в городе страшнее, чем здесь. Здесь хоть природа, хоть тишина. А там — стены, чужие люди, суета. И никому ты не нужен.
Мы помолчали. Свеча оплывала, воск стекал по подсвечнику. За окном метель вроде бы стихала, но я не была уверена — иногда так кажется, а потом снова налетает с удвоенной силой.
— Ложитесь спать, Саша, — сказала я. — Завтра новый день. Может, погода наладится, почините свою машину, поедете дальше.
— А если нет? — спросил он.
— Что — нет?
— Если не наладится. Если машина не заведётся. Если придётся ещё остаться?
Я посмотрела на него. В темноте его лица было не разглядеть, только глаза блестели в отблеске свечи.
— Значит, останетесь, — просто сказала я. — Места хватит. Дом большой.
— Не боитесь? — спросил он тихо. — Чужого мужика в доме?
— А вы боитесь? — вопросом на вопрос ответила я.
Он усмехнулся.
— Нет, Вер. Не боюсь. Я вообще перестал бояться, когда вас увидел.
— Вот и я не боюсь, — сказала я. — Идите спать. Утро вечера мудренее.
Ночью я опять проснулась оттого, что кто-то смотрит на меня.
Саша сидел за столом, как и прошлой ночью. Только теперь он не смотрел в пустоту, а вертел в руках какую-то вещь. Я присмотрелась — фотография. Моя, старая, ещё с Колей.
— Саша? — позвала я тихо.
— Простите, Вера, — отозвался он. — Не спится. Увидел на комоде, взял посмотреть. Не сердитесь.
— Не сержусь, — я села, накинула платок на плечи. Подошла, села рядом. — Это мы с Колей. Свадебное фото.
— Красивые, — сказал Саша. — Счастливые.
— Да, — кивнула я. — Тогда были счастливые.
— А сейчас?
Вопрос повис в воздухе. Я молчала, глядя на фотографию. Коля улыбался, молодой, весёлый, в рубашке белой, с гвоздикой в петлице. Я рядом — в фате, с огромными глазами, глупая девчонка.
— Сейчас по-другому, — сказала я наконец. — Сейчас не счастье, а жизнь. Просто жизнь. День за днём.
— Это плохо? — спросил Саша.
— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, нет. Просто... иногда кажется, что всё уже прошло. Что главное — позади. А впереди только старость и смерть.
— А если нет? — он повернулся ко мне. — Если главное — впереди?
Я посмотрела на него. В темноте его глаза блестели, и мне показалось, что я вижу в них что-то важное. Что-то, чего не было давно.
— Не знаю, Саша, — прошептала я. — Не знаю.
Утром метель стихла.
Я проснулась от тишины. Непривычной, странной тишины, когда не воет ветер, не скребётся в стёкла, не гремит ставнями. Только где-то далеко треснуло дерево — не выдержало снега.
Саша уже не спал. Сидел одетый, смотрел в окно.
— Стихло, — сказал он, когда я села.
— Стихло, — согласилась я.
— Пойду машину посмотрю, — он встал. — Может, заведётся.
— Завтракать сначала, — строго сказала я. — Без завтрака никуда не пойдёшь.
Он послушался. Мы быстро поели, оделись потеплее и вышли.
Мир за окном был неузнаваем. Снегу намело по самую крышу, сугробы стояли выше человеческого роста. Дороги не было — сплошное белое поле, на котором только кое-где торчали верхушки заборов и кусты.
— Ничего себе, — присвистнул Саша. — И как мы тут пройдём?
— Тропку протопчем, — сказала я, надевая лыжи. — Я на лыжах, вы за мной след в след.
Он кивнул. Мы пошли.
Машина стояла там же, где и была — в кювете, заваленная снегом по самую крышу. Саша обошёл её, попытался открыть дверцу — замёрзло. Дёрнул сильнее — поддалась.
— Сейчас попробую, — сказал он, садясь внутрь.
Ключ повернулся, стартер зарычал... и ничего. Тишина. Ещё попытка — то же самое.
— Аккумулятор сел, — сказал Саша, вылезая. — И свечи, наверное, залило. Без помощи не заведу.
Я стояла рядом и смотрела на эту машину, на этого мужчину, на бескрайнее белое поле вокруг.
— Что теперь? — спросила я.
Саша посмотрел на меня. Долго, внимательно.
— Теперь, Вера, я у вас в гостях, — сказал он. — Если не прогоните.
И я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он уезжал. Что эти два дня были самыми живыми за последние пять лет. Что я снова чувствую, дышу, смеюсь. Что рядом со мной человек, который понимает.
— Не прогоню, — сказала я тихо. — Идёмте в дом, Саша. Чай пить.
Мы пошли обратно. Снег скрипел под ногами, солнце пробивалось сквозь тучи, и впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы этот день кончался.
Потому что впереди был ещё один вечер. Ещё одна ночь. Ещё один разговор.
И я уже знала, что этот разговор изменит всё.
(Продолжение следует...)