Мы вернулись в дом, отряхивая снег с валенок и тулупов. Саша стянул шапку, провёл рукой по волосам — мокрые, слипшиеся, с проседью на висках. Я смотрела, как он это делает, и ловила себя на странном чувстве: будто так и надо. Будто он всегда здесь был. Будто этот дом всегда ждал именно его.
— Проходите к печке, грейтесь, — сказала я, разматывая шарф. — Сейчас чай поставлю. Замёрзли небось?
— Нормально, — улыбнулся он. — Я мужик крепкий. Но чай — это хорошо.
Я засуетилась у печки, подбросила дров, поставила чайник. Саша сел за стол, смотрел, как я хлопочу. В доме было тепло, пахло хлебом и мятой, за окном медленно, но верно светлело — тучи расходились, и редкое зимнее солнце пыталось пробиться сквозь них.
— Вера, — сказал Саша негромко. — Можно вас спросить?
— Спрашивайте, — ответила я, не оборачиваясь.
— Вы за эти пять лет... ну, после мужа... были кто-нибудь? Мужчина то есть.
Я замерла с чайником в руках. Вопрос неожиданный, слишком личный. Но почему-то не обидный.
Повернулась к нему. Он сидел, сцепив руки на столе, и смотрел на меня спокойно, открыто, без всякого намёка на что-то неприличное.
— Нет, Саша, — ответила я честно. — Никого не было. Да и где тут? В деревне одни старики да старухи. А в город ездить... зачем? Я уже и не думала об этом.
— Понимаю, — кивнул он. — Я тоже после развода никого не искал. Сначала работа, потом отец заболел, потом похороны, потом депрессия. А когда оглянулся — пять лет пролетело. И пустота кругом.
Я поставила чайник на печку, села напротив.
— Страшно, Саша, — сказала я тихо. — Очень страшно осознавать, что жизнь прошла. Что самое лучшее — позади. Что впереди только одиночество и немощь.
— А если не прошла? — он подался вперёд. — Если самое лучшее — не позади, а прямо сейчас? Или впереди?
Я посмотрела на него. В его глазах было что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось. Какая-то надежда, которой я боялась. Которую не пускала в себя пять лет.
— Не знаю, Саша, — прошептала я. — Не знаю.
День тянулся медленно, но уже не так томительно, как вчера. Мы нашли общий язык, и говорить было легко. О чём угодно — о жизни, о еде, о погоде, о книгах. Саша оказался начитанным, умным, с хорошим чувством юмора. Рассказывал истории из своей таксистской практики — я хохотала до слёз.
— Представляете, — рассказывал он, — садится ко мне как-то под утро пьяный мужик, называет адрес и засыпает на заднем сиденье. Я приезжаю, бужу его — не просыпается. Толкаю — храпит. Я уже испугался, думал, может, скорая нужна? А он вдруг открывает глаза и говорит: "Командир, а ты кто?" Я говорю: "Таксист, вы заказывали". А он: "А я кто?" Я говорю: "А я откуда знаю?" Он подумал, почесал затылок и говорит: "Ладно, вези тогда меня туда, где я живу". А я говорю: "Так вы ж адрес сказали, я привёз". Он в окно посмотрел и говорит: "Точно, мой дом. Спасибо, командир". И уснул опять. Я его полчаса будил, чтобы расплатился.
Я смеялась, представляя эту картину. Давно я так не смеялась — от души, до слёз, до колик в животе.
— А вы, Вера, — спросил Саша, — расскажите что-нибудь смешное из своей жизни.
— Да что у нас смешного в деревне? — отмахнулась я. — Одно горе.
— Ну не может быть, чтобы только горе, — не отставал он. — Жизнь — она разная. Должно быть и смешное.
Я задумалась. И правда, было же. Было.
— Ну вот, — начала я. — Лет пять назад, ещё при Коле, завелись у нас мыши. Ну, мы ловушки поставили, отраву разложили — не берёт. А Коля у меня был с юмором, решил кота взять. Поехал в город, на птичий рынок, купил котёнка. Привозит — а это не котёнок, а крыса какая-то. Маленькая, тощая, вся облезлая. Я говорю: "Коль, это ж не кот, это урод какой-то". А он: "Ничего, главное, чтобы мышей ловил". Ну, ладно.
— И что? — заинтересовался Саша.
— А ничего, — улыбнулась я. — Кот этот вырос в огромного котищу, но мышей не ловил вообще. Зато спал с нами в кровати, ел с нами за одним столом и до того обнаглел, что однажды стащил со сковородки целую курицу. Мы входим на кухню — а он сидит под столом и эту курицу жуёт, довольно так, с хрустом.
Саша расхохотался.
— И что вы с ним сделали?
— А что с ним сделаешь? — развела я руками. — Он же член семьи. Так и жил с нами, пока не умер в прошлом году от старости. Я его в саду похоронила, под яблоней. Скучаю.
— Хорошая история, — сказал Саша. — Добрая. Живая.
— А у вас есть животные были? — спросила я.
— В детстве собака была, дворняжка, — вспомнил он. — Дружок звали. Я его очень любил. А потом умер, я долго плакал. Больше не заводил — тяжело терять.
— Понимаю, — кивнула я. — Терять всегда тяжело.
Мы замолчали. Каждый думал о своём.
Ближе к вечеру я спохватилась: надо скотину проведать. Куры у меня были, пять штук, и коза Зойка. Я их очень рано утром накормила, пока Саша спал, а сейчас опять пора.
— Пойду во двор, — сказала я, одеваясь. — Курам зерна насыплю, Зойку подою. Вы тут посидите, я быстро.
— Я с вами, — вскочил Саша. — Помогу.
— Да не надо, чего вы...
— Надо, — перебил он. — Не одной же вам таскать. Показывайте, что делать.
Я не стала спорить. Мы оделись, вышли во двор.
Двор был завален снегом по самые окна. Я пробила тропу к сараю, Саша пошёл следом, утаптывая. В сарае было темно, пахло сеном, навозом и молоком. Куры закудахтали, засуетились, узнавая меня.
— Это курятник, — показала я. — Тут они спят и несутся. А там, — я кивнула в угол, — Зойка.
Коза стояла в своём загоне и смотрела на нас с подозрением. Чёрная, с белыми пятнами, с длинными рогами и бородой, как у старого козла, хотя была она козой, и довольно молодой.
— Здоровенная, — присвистнул Саша. — И рога какие!
— Не бойтесь, она добрая, — засмеялась я. — Только чужих не любит. Давай, иди сюда, моя хорошая, я тебе вкусненького принесла.
Я достала из кармана кусок чёрного хлеба, протянула козе. Зойка понюхала, взяла губами, захрустела. Потом ткнулась мордой мне в руку — мол, давай ещё.
— Видите, — сказала я. — Уже подружились.
— А подоить можно мне? — неожиданно спросил Саша.
Я уставилась на него.
— Вы серьёзно?
— А чего? — он пожал плечами. — Я в детстве у бабушки в деревне корову доил. Не разучился, наверное.
— Ну давайте, — я протянула ему ведро и табуретку. — Только осторожно, она брыкается иногда.
Саша сел, придвинул ведро, погладил Зойку по боку. Та покосилась на него недоверчиво, но стояла смирно. Он начал доить — уверенно, ритмично, молоко заструилось в ведро тонкими белыми струйками.
— Господи, — выдохнула я. — Вы и правда умеете.
— А то, — усмехнулся он, не прерываясь. — Бабушка Марфа меня с детства приучала. Говорила: "Сашка, мужик должен всё уметь. И корову подоить, и дрова нарубить, и кашу сварить". Вот и научила.
Я стояла и смотрела на него, и вдруг в груди что-то ёкнуло. Так странно было видеть мужчину, который доит козу, да ещё так ловко, по-хозяйски. Коля мой, царство ему небесное, к живности не подходил — брезговал. Всё на мне было: и куры, и коза, и огород. А Саша — другой.
— Готово, — сказал он, поднимаясь с ведром, полным парного молока. — Куда нести?
— В дом, — очнулась я. — Сейчас процежу, и можно пить.
Мы вышли из сарая, прикрыли дверь. На небе уже зажигались первые звёзды, мороз крепчал. Саша шёл впереди, нёс ведро, а я смотрела ему в спину и думала: какой же он всё-таки хороший. Надёжный. Тёплый.
И от этих мыслей становилось страшно. Потому что он уедет. Обязательно уедет, как только метель кончится и машину починят. А я останусь одна. И будет ещё больнее, чем было.
Вечером мы пили парное молоко с хлебом. Саша намазывал масло на ломоть — толсто, по-деревенски, и ел с таким удовольствием, будто ничего вкуснее в жизни не пробовал.
— Хорошо у вас, Вера, — сказал он. — Вкусно. Душевно. Я и забыл, как это бывает.
— А что у вас в Москве не так? — спросила я.
— Всё не так, — вздохнул он. — Магазинная еда, быстрая, без души. Кофе на бегу, бутерброды, пицца. Никто за стол не садится, все по углам с телефонами. А у вас — как в раю.
— В раю, — усмехнулась я. — В раю, где никого нет.
Он посмотрел на меня внимательно.
— А вы хотите, чтобы кто-то был?
Я отвела взгляд. Слишком прямой вопрос. Слишком опасный.
— Хочу, — ответила я тихо. — Только боязно.
— Чего?
— А всего, — я обхватила кружку руками. — Привыкнуть боязно. Привязаться. А потом снова потерять. Я это уже проходила, Саша. Дважды. Сначала Колю, потом родителей. Я не выдержу третий раз.
— А если не потеряете? — спросил он.
Я подняла на него глаза. Он смотрел серьёзно, без улыбки.
— Всех теряют, — сказала я. — Рано или поздно. Так жизнь устроена.
— Значит, не жить совсем? — он покачал головой. — Не любить, не радоваться, не надеяться — только потому что боишься потерять?
— А вы сами? — спросила я. — Вы после развода тоже никого не искали. Значит, боялись.
Он замолчал, обдумывая.
— Да, — признал он. — Боялся. Думал: зачем? Опять привыкать, опять открываться, опять делать больно, когда разбежимся. Но сейчас... сейчас я думаю, что это была ошибка.
— Почему?
— Потому что жизнь проходит, — просто сказал он. — А ты сидишь и ждёшь чего-то. А чего ждёшь — сам не знаешь. А потом бац — и поздно. И ничего уже не изменить.
Я молчала, глядя на огонь в печке. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Я понимала, о чём он говорит. Понимала каждое слово. И боялась признаться себе, что думаю так же.
— Вера, — он вдруг накрыл мою руку своей. — Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, починят ли машину, уеду ли я, вернусь ли когда-нибудь. Но сегодня я здесь. С вами. И мне хорошо. Вам — мне кажется — тоже.
Я кивнула, не в силах говорить.
— Так может, не думать о завтра? — предложил он. — Может, просто побыть сегодня? Здесь и сейчас?
Я подняла на него глаза. В его взгляде было столько тепла, столько нежности, что у меня защипало в носу.
— Хорошо, Саша, — прошептала я. — Давайте просто сегодня.
Мы сидели у печки допоздна. Разговаривали, пили чай, смотрели на огонь. Саша рассказывал про дочку, про внука, про то, как мечтает научить его рыбачить и мастерить из дерева. Я слушала и представляла эту картину: двое, дед и внук, на берегу реки, с удочками, в тишине и покое.
— А вы хотели детей, Вера? — спросил он осторожно.
— Очень, — ответила я. — Очень хотела. Но не получилось. Врачи говорили: лечитесь, пробуйте. Мы и лечились, и пробовали, и к бабкам ездили. А Бог не дал.
— Жалеете?
— Жалею, — честно сказала я. — Но сейчас уже поздно. Поезд ушёл.
— Никогда не поздно, — возразил Саша. — Вон, женщины и в пятьдесят рожают.
— Это не про меня, — усмехнулась я. — Я уже бабка старая. Мне бы внуков понянчить, а своих нет.
— А если бы чужих? — спросил он. — Если бы, скажем, у женщины есть ребёнок или внук? Взяли бы?
Я посмотрела на него внимательно.
— Вы о чём, Саша?
— Ни о чём, — он отвёл взгляд. — Просто фантазирую.
Но я поняла. Поняла, что он предлагает мне помечтать о том, чего быть не может. О том, что связало бы нас крепче, чем эти два дня в метель.
И промолчала.
Ночью я опять не спала. Лежала на своём топчане, слушала, как потрескивают угли в печке, как поскрипывает дом, и думала. Думала о Саше, о нас, о том, что будет завтра.
Вдруг я услышала шаги. Саша шёл босиком по полу — скрип половиц выдавал его. Я замерла, притворилась спящей. Он подошёл, постоял рядом, потом осторожно опустился на край топчана.
— Вера, — позвал он шёпотом. — Вы спите?
Я молчала. Сама не знаю, зачем.
— Вера, — повторил он. — Я хочу сказать вам... Спасибо. За всё. Если бы не вы, я бы замёрз там. Если бы не вы, я бы не вспомнил, как это — быть нужным. Вы мне жизнь спасли, Вера. Не только тогда, в метели. А вообще. Жизнь.
Он помолчал, потом наклонился и поцеловал меня в лоб. Легко, осторожно, будто боялся разбудить.
И ушёл.
А я лежала с открытыми глазами, чувствуя на лбу тепло его губ, и слёзы текли по щекам. От счастья. От страха. От надежды.
Утром третьего дня метель окончательно стихла. Выглянуло солнце, снег заискрился, засверкал миллионами бриллиантов. Я стояла у окна и смотрела на эту красоту, а на душе было тревожно.
— Красиво, — сказал Саша, подходя сзади. — Как в сказке.
— Красиво, — согласилась я.
— Надо идти машину смотреть, — вздохнул он. — Может, заведётся.
— Надо, — кивнула я.
Мы оделись и пошли. Тропу уже почти замело новым снегом, пришлось протаптывать заново. Машина стояла на месте, всё так же заваленная снегом. Саша оббил дверцу, сел внутрь, повернул ключ.
Стартер зарычал, мотор чихнул, кашлянул — и завёлся.
Я стояла рядом и слушала этот звук. Ровный, уверенный гул мотора. Звук, который означал, что Саша может ехать. Что ничто его не держит.
Он вылез из машины, заглушил двигатель. Подошёл ко мне.
— Завелась, — сказал он.
— Я слышу, — ответила я.
— Можно ехать, — добавил он.
— Можно, — эхом отозвалась я.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Между нами было всего полметра, а казалось — пропасть.
— Вера... — начал он.
— Не надо, Саша, — перебила я. — Я всё понимаю. Вы ехали к дочке, к внуку. У вас своя жизнь. А это... это просто случайность. Метель.
— Случайность? — он усмехнулся. — Вы правда так думаете?
Я молчала. Потому что не знала, что думать.
— Пойдёмте в дом, — сказала я. — Хотя бы пообедаете перед дорогой.
Он кивнул. Мы пошли обратно, и каждый шаг давался мне с трудом. Потому что каждый шаг приближал момент, когда он уедет.
Обед прошёл в странной тишине. Мы почти не разговаривали, только перебрасывались ничего не значащими фразами. "Передайте хлеб". "Спасибо". "Вкусно". Пустые слова, за которыми прятали главное.
После обеда Саша собрался. Вещей у него было немного — маленькая дорожная сумка, которую он достал из багажника. Оделся, подошёл ко мне.
— Спасибо вам, Вера, за всё, — сказал он. — Я никогда не забуду эти дни.
— И вы меня не забывайте, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Дочке привет передавайте, внуку.
— Передам, — кивнул он. И вдруг шагнул ко мне, обнял. Крепко, по-настоящему.
— Вера, — прошептал он мне в ухо. — Я вернусь. Обещаю.
Я замерла.
— Не обещайте, — попросила я. — Не надо. Жизнь длинная, всякое бывает.
— Вернусь, — повторил он твёрдо. — Ты жди.
Он поцеловал меня в щёку, разжал руки, повернулся и пошёл к двери. Я смотрела ему в спину и не могла пошевелиться.
Он открыл дверь, шагнул в сени. И тут раздался звук.
Три коротких удара в дверь.
Мы замерли оба. Саша стоял в сенях, я — на пороге кухни. Кто мог стучать в эту дверь? В деревне, где почти никто не живёт? В метель, когда дорог нет?
— Кто там? — крикнула я, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки.
Тишина. А потом голос. Женский. Молодой. Срывающийся от холода и страха.
— Откройте, пожалуйста! Помогите!
Саша рванул дверь. Я выглянула из-за его плеча и увидела её.
Молодая женщина, лет двадцати пяти, в лёгкой курточке, не по погоде, в сапожках на тонкой подошве, вся залепленная снегом. А на руках у неё — ребёнок. Маленький, закутанный в какое-то тряпьё, посиневший от холода.
— Помогите, — прошептала она и начала оседать на пол.
Саша подхватил её, я выхватила ребёнка. Метель, которая, казалось, стихла, вдруг ударила в лицо новым порывом ветра, бросая пригоршни снега в сени.
— Заходите! Быстро! — закричала я, затаскивая женщину и ребёнка в дом.
Саша захлопнул дверь, задвинул засов. Мы стояли в прихожей, глядя друг на друга, и не могли поверить в то, что случилось.
Только что он собирался уехать. А теперь в доме было нас четверо. Женщина, ребёнок, я и он. И метель за окном начиналась снова.
— Господи, — прошептала я. — Кто ж это?
— Потом разберёмся, — Саша уже взял себя в руки. — Давайте их к печке. Живо.
Я побежала в кухню, расстелила на топчане одеяло, положила ребёнка. Саша втащил женщину, усадил на стул. Она была без сознания или просто в обмороке — бледная, губы синие, руки ледяные.
— Растирайте её, — скомандовала я. — А я ребёнком займусь.
Ребёнок — мальчик, года два, не больше — не плакал. Это было страшнее всего. Он молчал, смотрел мутными глазами и мелко-мелко дрожал. Я стащила с него мокрые тряпки, закутала в сухое одеяло, прижала к себе.
— Саша, грелку! — крикнула я. — Воды тёплой!
Он метался по кухне, делал всё, что я говорила. Через полчаса нам удалось отогреть их обоих. Женщина пришла в себя, открыла глаза, обвела комнату мутным взглядом.
— Где... где Максим? — прошептала она.
— Здесь, — я показала ей ребёнка, который уже начал понемногу отходить, завозился, захныкал. — Живой ваш мальчик. Живой.
Она заплакала. Тихо, беззвучно, только слёзы текли по щекам.
— Спасибо, — шептала она. — Спасибо вам...
— Тише, тише, — я присела рядом, погладила её по голове. — Всё хорошо. Вы в безопасности. Как вас зовут?
— Лена, — ответила она. — Елена. А это Максим, сын.
— А как вы здесь оказались, Лена? — спросил Саша, подавая ей кружку с горячим чаем.
Она сделала глоток, поморщилась — обожглась, но пила жадно, обхватив кружку замёрзшими пальцами.
— Мы... мы от мужа бежали, — сказала она тихо. — От Славки. Он пьёт, когда напьётся — бьёт. И меня, и Максима. Я терпела долго, думала, образумится. А вчера... вчера он Максима ударил. Маленького, за что? Я собрала документы, деньги, что были, и — на попутку. Доехала до развилки, а там дорогу замело. Дальше пешком. Шла, шла, думала, конец нам...
Она замолчала, глотая слёзы.
— А куда шли-то? — спросила я.
— К тётке, в соседнюю область, — всхлипнула Лена. — Она звала давно. Думала, дойдём как-нибудь. А тут метель, темнота, Максим замёрз совсем... Я уже не чаяла спастись. Увидела свет в окне и поползла.
Мы с Сашей переглянулись. Вот тебе и "просто случайность". Вот тебе и "метель". Судьба, как есть судьба.
— Оставайтесь, Лена, — сказала я твёрдо. — Никуда не пойдёте. Места хватит, продукты есть. А там видно будет.
Она посмотрела на меня с такой благодарностью, что у меня сердце сжалось.
— Спасибо, — прошептала она. — Век не забуду.
Саша подошёл к окну, раздвинул занавески. За окном метель разыгралась не на шутку — снег стеной, ни зги не видать.
— Похоже, мы тут надолго, — сказал он.
— Похоже, — согласилась я.
И вдруг поняла, что совсем не расстроена. Что он никуда не уедет. Что в доме стало ещё больше жизни, ещё больше тепла. Что эта странная компания — я, московский инженер, беглая женщина с ребёнком — теперь одна семья, запертая метелью в маленьком доме посреди бескрайних снегов.
— Ну что ж, — сказала я, вставая. — Будем знакомиться. Меня Вера зовут. Это Саша. А вы уже знаете — Лена и Максим.
Мальчик на моих руках завозился, открыл глаза и вдруг улыбнулся. Беззубой, детской улыбкой, глядя на меня доверчиво и светло.
И в этот момент я поняла: всё будет хорошо. Как-нибудь. Обязательно.
За окном выла метель, а в доме было тепло. И тихо. И уже не страшно.
Совсем не страшно.
(Продолжение следует...)