Ночь тянулась бесконечно, густой, липкой массой обволакивая всё вокруг. Хоть и остались с Мариной Николай с Тиной, но в безопасности она себя не чувствовала. Каждый шорох, каждый скрип старых половиц отзывался в ней ледяным уколом ужаса. Всю ночь глаз сомкнуть не могла. Образы, один страшнее другого, мелькали перед внутренним взором, не давая покоя. Она вставала, подходила к окну, вглядывалась в тёмное пространство улицы. Чернильная мгла поглощала очертания деревьев, домов, превращая привычный мир в нечто чужое и угрожающее. Боясь увидеть под окнами силуэт бывшего мужа, одно имя которого вызывало дрожь, Марина куталась в старенький платок. То, что Фёдор был виновен в смерти Ирины, у неё не было никаких сомнений. Эта уверенность, холодная и неоспоримая, жгла изнутри, не давая ни на секунду забыться.
Наконец ходики на стене показали половину пятого. Нужно было идти в хлев, доить корову, которая с вечера так и осталась надоенной. Не до того всем было. Горе, страх, шок — всё это навалилось разом. Но сделать она этого не могла. Перед глазами стояла картина. Мёртвая подруга у стены сарая. Застывший взгляд, неестественно вывернутая рука. Этот образ въелся в память, не отпускал, не давал сосредоточиться ни на чём другом. Хотела было разбудить Тину. Может, вместе будет не так страшно? Но постеснялась. Она и так во многом ей помогла, не оставила одну в такую страшную минуту. Пусть поспит, и так скоро вставать, идти на ферму. Превозмогая страх, она оделась. Дрожащими пальцами застегнула пуговицы на ватнике. Взяла в руки подойник и вышла в сени. Даже тут было слышно призывное и взволнованное мычание Бурёнки. Корова ждала, ждала свою хозяйку. Нужно было сделать шаг, выйти и встретить новый день, который обещал быть не менее страшным, чем прошедшая ночь. Марина собрала всю свою волю в кулак, отодвинула засов и шагнула за порог. В лицо ударили холодный ветер и снег. Снежинки, словно крошечные ледяные иглы, кололи кожу, заставив её инстинктивно прикрыть лицо рукой. Она замерла на пороге, вдыхая пронизывающий холод, пытаясь собраться с мыслями. Каждый шаг к хлеву давался с невероятным трудом. Наконец она подошла к двери и замерла. Хоть Ирину ещё с вечера увезли в район, ей казалось, что тело так и лежит на том месте, где вчера нашла её. Марина мотнула головой. Сбрасывая с себя оцепенение, открыла дверь в хлев и вошла. Внутри было темно, она нащупала на полке керосиновую лампу и зажгла её. Слабый свет осветил пространство вокруг. Бурёнка тут же повернула к ней свою большую голову, её глаза, тёмные и влажные, смотрели на женщину с немым вопросом. Марина подошла к ней, погладила по тёплому боку, пытаясь успокоить и себя, и животное. «Тише, Бурёнушка, тише», — прошептала она, её голос дрожал. Она взяла ведро, поставила его под вымя и начала доить. Струйки молока, тёплые и ароматные, застучали по дну ведра, создавая привычный, успокаивающий ритм. Но даже этот знакомый звук не мог заглушить внутренний страх. Каждый раз, когда она наклонялась, чтобы поправить подойник, ей казалось, что за спиной мелькает чья-то тень. Она вздрагивала, оборачивалась, но видела лишь пустые стены хлева, освещённые тусклым светом. Образ Ирины, её мёртвые глаза, снова вставал в памяти, заставляя сердце сжиматься от ужаса. Когда ведро наконец наполнилось, поднялась, чувствуя, как ноют мышцы от напряжения. Она посмотрела на Бурёнку, которая спокойно жевала сено, словно ничего не произошло. «Спасибо, девочка», — сказала Марина, погладив её по морде. Войдя в дом, поставила подойник на лавку и, не раздеваясь, подошла к окну. Вгляделась в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Но улица была пуста. Только ветер шелестел в голых ветвях деревьев, словно нашёптывая ей что-то зловещее. В своей колыбели заворочалась Танюшка, пора было кормить дочь. Она разделась, вымыла под рукомойником руки, взяла её из кроватки и поднесла к груди. Девочка сладко потянулась, её крошечные ручки зацепились за материнскую кофту. Марина пришла с дочкой на кухню и уселась на табуретку у окна. Когда Танюшка, сытая, снова уснула на руках, аккуратно положила её обратно в колыбель. Пока процеживала молоко, на кухню вышла заспанная Тина.
— Ну как ты? — спросила Марину. — Я слышала, всю ночь не спала, всё ворочалась да вставала.
— Не могла уснуть, только веки прикрою — Ирина перед глазами. Это я виновата в её смерти. Нужно было уезжать отсюда. Тогда бы Федька, как зверь, не бродил вокруг этого дома.
— Глупости не говори, — одёрнула её Тина. — Ни в чём ты не виновата. Моя бабушка говорила, судьба и в печурке* найдёт. Значит, ей на роду было написано так умереть. Надо думать, как хоронить Ирку будем. Колхоз, надеюсь, в этом поможет. Она столько лет на ферме как каторжная отпахала. Не раз в передовиках была.
— Родственникам её сообщить надо, у неё в Солдатке, кажется, дядька двоюродный живёт.
— Адрес знаешь?
— Нет, но я поищу, Ирине от него письма приходили.
— Поищи, а я телеграмму отобью, чтобы на похороны приехал. Ладно, я пошла Николая будить, нам на ферму пора. А ты за адрес не забудь.
Когда Дубровины, позавтракав, ушли на работу. Марина подошла к старому комоду и раскрыла один из ящиков. Перебирая пожелтевшие бумаги и праздничные открытки, она надеялась найти то, что искала. Наконец ей попался конверт с адресом, она спрятала его в карман кофты до прихода Тины. Ближе к обеду та не вошла, а ворвалась в избу как вихрь.
— Маринка, — проговорила она с порога. — Ты не поверишь, Федьку твоего арестовали. На кордоне нашли и забрали. Вся Ольговка гудит, на каждом углу только это и обсуждают.
Сердце Марины забилось сильнее. Арест Фёдора — она хоть и ожидала, что бывшего мужа всё же заберут в милицию, но слова Тины стали для неё неожиданностью. «Неужели справедливость восторжествовала?» — промелькнуло в голове.
Дубровина, заметив перемены в её лице, подошла ближе.
— Ты чего так побледнела? Жалко его, что ли?
— Скажешь тоже, за что мне этого мерзавца жалеть. Просто думаю, ели это действительно он расправился с Ириной, то как я могла жить с таким зверем? Тинка, я Бога молю, что ребёнка от него не родила.
— Ты адрес нашла?
— Да, — Марина протянула конверт. — Вот, держи. Тин, а не знаешь, Ирину когда привезут?
— Гончаров сказал, завтра. Нужно в избе всё подготовить, баб предупредить, чтобы вечером пришли. А ты сходи к бабке Минаехе, у неё Псалтырь есть, она по покойникам читает.
Ирину схоронили на следующий день, как привезли из райцентра. На похороны, а после на поминки собралась почти вся Ольговка.
— За Федьку ничего не слышно? — спросил кто-то за столом, нарушая тишину поминок.
Услышав вопрос, Марина напряглась. Ей тоже хотелось узнать о судьбе бывшего мужа, но страх и отвращение боролись с любопытством. Она не знала, что чувствовать: облегчение от того, что он, возможно, наказан, или тревогу от того, что это может быть не конец истории.
— Говорят, ни в чём не сознаётся, не виноват, мол, и всё, невинного держите, — ответил дед Федос.
— А ты откуда знаешь? — спросила Мотря.
— Гончаров в район ездил, оттуда новость и привёз. Старуха моя в сельсовете вчера была, там и услыхала.
— Может, и правда не он, — проговорил кто-то из мужиков, а потом добавил: — Ну что, по третьей, да расходиться будем, засиделись мы тут, пора и честь знать.
Тина толкнула в бок Марину.
— Давай, неси кисель и кашу, видишь, люди расходиться собрались.
Они поставили на столы завершающие поминки блюда. После этого все встали, старушки пропели «Отче наш» потом «Святый Боже», сказали: «Царствие небесное», и стали выходить из-за стола.
К Марине подошёл невысокий, кряжистый мужчина, дядька покойной Ирины.
— Я, девонька, слышал, ты живёшь в Иркиной избе?
Та молча кивнула.
— Ну что ж, живи пока, до весны. Но имей в виду, подыскивай себе жильё. Мы этот дом продавать будем, у нас сын женился, стройку затеял, так что деньги нам нужны.
— Так может, я куплю его? — робко спросила Марина.
— А осилишь?
— Цену назовите?
Мужчина назвал такую цену, что она сразу сменилась в лице.
— Что, не сможешь?
— Сразу нет.
— Ну извиняй, по-другому никак, говорю, на стройку деньги нужны. А вот корову, кур и поросёнка я сразу заберу. Ну и скарб, одежду Иркиной, что получше, тоже. Завтра с хозяйкой своей приеду, она сама всё отберёт, что посчитает нужным.
— Делайте что хотите, — безразлично ответила Марина и отошла в сторону.
Ей стал неприятен этот заскорузлый бородатый мужик. Ирину только земле предали, а он уже тащит из дома её вещи.
На следующий день, как и обещал дядька, в избе появилась его жена. Крепкая, с хитрыми глазами бабёнка, она с деловой хваткой принялась осматривать вещи, отбирая всё, что казалось ей ценным. Марина молча наблюдала, чувствуя себя совершенно бесправной. Она видела, как эта баба примеряет Иркины платья, как складывает в мешок посуду, увязывает в узлы драповое пальто, шали, скатерти, постельное бельё.
Когда женщина всё собрала и вещи вынесли из дома, Марина подошла к окну. За стеклом виднелся двор, где стояли две запряжённые в сани лошади. Дядька Ирины грузил туда отобранное добро, а рядом с ним топтался молодой парень, вероятно, их сын. Закончив грузить, они сели на подводы, привязав к одной из них Бурёнку, и тронулись. Корова возмущённо заревела и, упираясь не хотела идти с родного двора, но мужик так стеганул её кнутом, что она, прогнув спину, покорно поплелась за санями.
__________________________________________________________
Печурка* — Углубление в наружной стене печи, куда кладут разные вещи для просушки.