Предыдущая часть:
Он зашагал по комнате быстрее, и Елена следила за ним с удивлением, к которому примешивалась робкая надежда. Надо же, как он заботится о её спокойствии! А это неожиданное заявление о косметике... Никогда бы не подумала, что он обращает внимание на такие мелочи: и название любимой фирмы запомнил, и про тушь с блеском не забыл. И насчёт родителей, к сожалению, тоже прав — после визитов к ним она всегда возвращалась расстроенной.
— И ещё, Лен, насчёт нашей квартиры… — Дмитрий запнулся на полуслове и остановился. — Тут такое дело, если честно, не хотел тебе говорить. — Он помялся, но всё же продолжил: — Да ладно, скажу уж. Я там, в общем, ремонт затеял. Большой. Давно пора было, сколько можно с этими дурацкими обоями и текущей трубой жить? Хотел сюрприз тебе сделать, думал, успею, пока ты здесь… ну, отдыхаешь. Да разве сейчас найдёшь нормальную бригаду, чтоб и быстро, и качественно? Вот и развели там грязь, и ещё неизвестно, сколько провозятся. Так что если ты, конечно, хочешь краской подышать или в раствор вляпаться — тогда милости просим.
Дмитрий шутливо развёл руками.
— Ремонт? В нашей квартире? — Елена почувствовала, что сегодняшний день просто переполнен сюрпризами. — Ну ты даёшь, Дима.
— А что? — он улыбнулся. — Не такой уж я и непутёвый муж, как ты, может, думаешь. Я, кстати, и эту поездку нашу затеял не просто так. Думал, может, пригодится, пока ты здесь... Ну и, как видишь, вовремя. Ну скажи, я молодец?
— Конечно, молодец, Димочка, — совершенно искренне ответила Елена и мысленно пообещала себе сегодня же вечером как следует отчитать себя за все те гадости, что она напридумывала про него за последнее время.
— Ну хорошо, — сказала она, принимая решение. — Пусть будет по-твоему. Ты, в общем-то, прав. Никаких таких особо важных дел в городе у меня и правда нет. С мамой я регулярно созваниваюсь. Вещи ты и вправду сможешь привезти. А насчёт головы… — она дотронулась до волос, — если тебя лично устраивает мой исток вместо причёски, то меня, в принципе, тоже устраивает.
— Совершенно устраивает, — заверил Дмитрий, снова бросая взгляд на часы.
— Ну, отдыхай тогда, долечивайся, — заторопился он, снова шагнув к ней. — Через недельку я за тобой приеду. Мне пора, Лен. До города почти час пилить, у меня ещё сегодня встречи, в офис заскочить надо. Ты же знаешь, вечно куча документов на подпись, просто продохнуть некогда.
— Да, конечно, поезжай, — Елена поспешно встала, стараясь не обращать внимания на лёгкое головокружение, качнувшее её в сторону. — Спасибо тебе, Дима, что приехал. И вообще… за всё спасибо.
— Ну что ты, Лен, о чём ты? — он слегка кашлянул. — Мы же родные люди. Давай обнимемся, что ли.
Он протянул руки и осторожно привлёк её за плечи.
— Ой, Леночка, какая же ты худенькая стала… Прямо девчонка, — пробормотал он, быстро разжал объятия и заторопился к выходу. — Ладно, всё, я побежал.
Дверь за ним закрылась, а Елена ещё долго сидела в кресле, задумчиво глядя на неё.
Разговор с Дмитрием оставил странный осадок. С одной стороны, внутри разливалась и грела радость — необъяснимая, нелогичная, но искренняя. Она уже успела похоронить себя в одиночестве, считая, что семьи у неё нет, что она одна-одинёшенька со своей бедой и весьма туманным будущим. И вдруг оказалось, что она не одна, что Дмитрий по-прежнему рядом — пусть не физически, пусть не каждый день, но он думает о ней, об их совместной жизни. Один только затеянный ремонт чего стоил! Но с другой стороны, где-то глубоко сидело неуловимое ощущение какой-то неправильности, что-то не давало расслабиться и радоваться безоглядно. Пока он был здесь, она почти не обращала на это внимания, а теперь, оставшись одна, вдруг вспомнила его запинки, его поспешное объятие, которое он оборвал, словно боясь продлить лишнюю секунду.
Опять, опять ты начинаешь возводить на него напраслину? — решительно оборвала она себя. — Почему бы просто не поверить человеку? Сколько раз ты сама себе говорила: вот бы начать всё сначала, сколько ошибок можно было бы избежать! А почему ты отказываешь в этом праве Диме? И вообще, нужно срочно вернуться к вопросу о подарке на день рождения, а то придётся начинать этот новый этап с неловкости, а то и с позора.
Елена поудобнее устроилась в кресле, пытаясь сосредоточиться. Выбор подарка для мужа всегда был для неё делом непростым. Возможно, всё дело было в том, что её собственное детство приучило её не ждать от жизни праздников. Елена росла единственным ребёнком. Женщину по имени Полина и мужчину по имени Валерий, её родителей, трудно было назвать семьёй в привычном смысле этого слова. Штампов в паспортах они не ставили, но это нисколько не мешало им год за годом жить под одной крышей, почти непрерывно пилить друг друга по любому поводу и находить в этом странное, понятное только им самим удовольствие. Полина работала продавцом в небольшом гастрономе. Правда, периодически она с грандиозным скандалом оттуда увольнялась, заявляя на всю округу, что в гробу она видала эту богадельню с её текущими холодильниками, вечными недостачами и покупателями-прохиндеями. Причём своё мнение о магазине и его клиентах она охотно доводила до сведения тех самых прохиндеев, живших в основном по соседству. Отбушевав и обидевшись на администрацию и общественность, через некоторое время Полина возвращалась обратно. Благо, очереди из желающих занять её место не наблюдалось. Начиная очередной трудовой этап, она первым делом уговаривала начальство взять на работу Валерия, которого незадолго до того, и далеко не в первый раз, выставляли с должности подсобного рабочего за прогулы или пьянку.
К своим регулярным увольнениям Валерий Селин относился с философским спокойствием.
— Я человек свободный! — заявлял он Полине, когда та заводила речь о его тунеядстве. — Я работу всегда найду, и не в твоём занюханном магазине. Да если мне понадобится, я знаешь, куда пойду? Я рабочий человек, меня где угодно с распростёртыми объятиями примут. Хоть на стройку, хоть на завод — везде нужен простой работяга Валерий Селин.
— Это ты-то рабочий человек? — с усмешкой отвечала Полина, уперев руки в боки. — Балдыга ты, вот ты кто. Кому ты нужен со своими трясущимися ручонками?
Валерий вскипал, порывался защитить свою честь и поставить на место обнаглевшую сожительницу, но вовремя остывал, вспоминая, что Полина — его главный и практически неиссякаемый источник продуктов. Пусть с чуть подпорченным сроком годности, но вполне пригодных для еды и особенно для закуски. Во-первых. Во-вторых, Полина гораздо дешевле добывала то, что, собственно, и требовало закуски, — предмет его самого большого уважения. А в-третьих, при всей вздорности характера, Полина была бабой весёлой, отходчивой, да и внешне не лишённой приятности и аппетитных форм. С ней было просто и понятно: главное — не зарываться, не приводить домой корешей и время от времени изображать из себя того самого рабочего человека, то есть приносить в дом хоть какую-то копейку.
Что касалось чувств Полины к Валерию, то это был тот ещё вопрос. Ответ на него знает разве что тот, кто когда-нибудь постигнет все тайны женской души. То есть никто.
— Надоела мне твоя рожа непросыхающая, тунеядец, дармоед! — ворчливо выговаривала она мужчине, прикидывая в уме, хватит ли оставшихся до зарплаты денег на квартплату и пару пачек его любимых пельменей. — Чтоб завтра же на работу топал, иначе выгоню из дома, так и знай!
Именно из этого странного союза, где вместо любви царила какая-то дикая, но искренняя привязанность, и появилась на свет девочка Лена. Несмотря на то, что Валерий периодически прикладывался к бутылке, малышка родилась на удивление здоровой, симпатичной, смышлёной и жизнерадостной. Надо отдать должное Полине и Валерию: неожиданное для них обоих родительство на некоторое время выбило их из привычной колеи и заставило существовать иначе. Тот самый круговорот Селиных в торговле, как иронично называли в округе их бесконечные магазинные приключения, на несколько лет приостановился. Валерий даже устроился на вторую работу. Правда, как только Лена подросла настолько, чтобы самостоятельно по утрам топать в детский сад, а вечером так же самостоятельно возвращаться домой, всё достаточно быстро вернулось на круги своя. В доме снова появился алкоголь в прежних, больших количествах, и время, посвящённое его распитию, заметно сократило рабочие часы. Лицо Валерия вскоре вновь приобрело привычный красноватый оттенок, на фоне которого особенно ярко выделялся нос, которым мужчина теперь постоянно шмыгал. При этом сам Валерий решил, что за несколько трезвых лет он изрядно надорвался, вкалывая на этих дармоедов — так он в минуты откровенности называл свою многолетнюю сожительницу и дочь. И за восстановление собственного психического и физического здоровья он взялся основательно.
В том, что Валерий неравнодушен к спиртному, не было ничего удивительного. Но когда к нему неожиданно присоединилась Полина, это сначала вызвало у соседей и знакомых искреннее недоумение. Все привыкли видеть в ней непримиримого и неутомимого борца с пагубными пристрастиями своего мужчины. Она даже пару раз сдавала его на принудительное лечение. Но то ли за долгие годы она просто устала воевать с его наклонностями, то ли на самом деле оказалась слабее, чем все думали. Как бы то ни было, в один далеко не прекрасный момент Полина перестала охаживать его по спине скрученным кухонным полотенцем, перестала обзывать пьяницей и тунеядцем, не особо заботясь о том, что окна настежь открыты, а просто уселась рядом с ним за стол, на котором стояла бутылка и немудрёная закуска.
Конечно, это случилось не в одночасье. До поры до времени Полине удавалось поддерживать в семье и в квартире относительный порядок, удерживая Валерия в рамках приличий. И Лена долгие годы жила с убеждением, что у них всё нормально. Ну, может, и не совсем идеально, но у кого, спрашивается, бывает идеально? Вон у её одноклассницы Таньки родители вообще, мягко говоря, не профессора — к ним даже милиция регулярно наведывается. Танька сама не раз прибегала к ней зарёванная, последними словами ругая своих предков. У Игорька из параллельного класса, говорят, отец вообще сидит, а у Ирки из пятого Б дома такие скандалы, что под окнами зрители собираются. Да и у многих в школе вообще отцов нет. Нет, они вроде как числятся, но их как бы и нет. Так что по сравнению с некоторыми у неё, Елены Селиной, всё складывается вполне прилично. И мама, и папа рядом, живут вместе, вроде работают, телевизор смотрят, банки на зиму закатывают. Её, Лену, любят — в этом она нисколько не сомневалась. Одевают, обувают, кормят — не хуже, чем других. Как говорят сидящие на лавочках бабульки: а чего ещё-то надо?
Несмотря на то, что отец постоянно находился дома, Лена долгое время не испытывала из-за этого никаких неудобств. Ну, сидит он с утра до вечера на кухне, что-то тихо бормочет себе под нос, позвякивает посудой, иногда берёт в руки давно сломанный утюг или мамину старую плойку для завивки, подолгу разглядывает их, а потом, покачав головой, откладывает в сторону. Лена отца любила. Он был добрым, читал ей вслух книжки, разыгрывая роли разными голосами, смотрел на дочь глазами, которые в такие минуты становились осмысленными и ласковыми, и улыбался своим покрытым ранними морщинами лицом. Лена могла сидеть с ним рядом бесконечно долго, если бы не одно но — неприятный, хоть и не слишком сильный запах, который от него исходил. Пил Валерий тихо, почти всегда в одиночестве, никого не трогал. И примерно до пятнадцати лет Елена вообще не замечала, что в их семье есть какие-то серьёзные проблемы. Тем более что под нажимом Полины Валерий в очередной раз устроился на работу — то ли сторожем, то ли подсобным рабочим, туда, где на его уже заметно подрагивающие руки и сияющий всеми оттенками красного нос никто особого внимания не обращал. Валерий снова начал приносить в дом деньги. И этот факт позволил ему снова поднять голову и заявить своей женщине:
— Всю жизнь на вас горбачусь, надоело! Устал я, сил нет.
— Надо же, перетрудился! — Полина упёрла кулаки в бока и с насмешкой уставилась на него. — Гляньте на него, люди добрые!
— Ладно тебе, Полина, чего ты сразу иголки выпускаешь? — неожиданно миролюбиво отозвался Валерий. — Ругаешь меня всю жизнь, ругаешь. И как тебе не надоело-то? Ты вот лучше давай-ка выпей со мной, любовь моя единственная. За мою новую ступень в карьерной лестнице! — он хитро прищурился. — Чего вылупилась? Думала, небось, что я и слов-то таких не знаю? Ну конечно, ты же меня всю жизнь за дурака да пьяницу держишь. А вот нашлись наконец умные люди, которые оценили, кто такой есть Валерий Селин! Теперь заживём, не хуже других. Давай, не кочевряжься, бери рюмку. Ну, за успех!
Может быть, именно с этого импровизированного, хоть и не лишённого своеобразного изящества тоста и началось стремительное падение Полины в ту самую пропасть. Кто знает? Известно лишь то, что женщины срываются в неё гораздо быстрее мужчин и почти без шансов когда-либо выбраться обратно.
Закончив восьмой класс, Елена, круглая отличница и вполне уважаемый в школе человек, поехала на каникулы в лагерь на море. Это была её первая поездка в большой мир, не ограниченный несколькими старыми облезлыми пятиэтажками, где жили знакомые с младенчества люди. Необъятные просторы, наполненные яркими красками и свежестью. Влажный солёный воздух, нестерпимо жаркое солнце. Пальмы и цветы невероятной красоты, огромные, сочащиеся соком фрукты. А главное — люди: активные, весёлые, знающие немыслимое количество вещей и мечтающие о ещё большем. Всё это переполнило неискушённую Елену до краёв, буквально распирая её изнутри радостью и предвкушением чего-то ещё более прекрасного.
— Мама, папа, я вернулась! — с этим радостным криком Лена влетела в родную квартирку и вдруг замерла как вкопанная в проходе между прихожей и кухней, пытаясь втиснуть в свои лёгкие, ещё помнившие морской бриз, хотя бы глоток воздуха. Но воздух родного дома оказался плотным и липким, словно грязный полиэтилен, и никак не желал проникать внутрь. Елену впервые в жизни до глубины души поразила та картина, которую она увидела.
Отец сидел за кухонным столом в своей привычной позе: сгорбившись, широко расставив неестественно худые ноги в старых, давно потерявших цвет штанах. На нём была такая же древняя, безнадёжно застиранная майка. Низко склонившись над столом, он что-то шумно черпал ложкой прямо из кастрюли. Мама стояла у окна, смотрела на улицу и курила, держа сигарету пальцами с ярким, отчего казавшимся ещё более облезлым маникюром. Она, казалось, совершенно не замечала, что столбики пепла периодически падают прямо на пол. Одета Полина была в когда-то мягкий и пушистый, а теперь превратившийся в грязноватый войлок плюшевый халат, на ногах — стоптанные тапки. На столе как попало громоздилась грязная посуда, несколько пустых бутылок, а в воздухе, помимо сигаретного дыма, отчётливо чувствовались запахи подгоревшей еды, кислятины и ещё чего-то тоскливого, несвежего, будто сама жизнь здесь протухла. Елене вдруг бросилось в глаза, как давно в их старенькой квартире не было ремонта. Да что там ремонта — даже просто уборки! Потускневшие, давно не стиранные занавески, заляпанный кафель на кухне, плита, покрытая многомесячными наслоениями жира и грязи, — всё это буквально кричало о запустении.
— О, Ленусик! Вернулась наконец! — Отец с грохотом бросил ложку на дно кастрюли и расплылся в улыбке своим давно не бритым лицом, при этом уронив что-то обратно в еду.
Продолжение :