Я вырос на стыке эпох: мое детство пришлось на суровые, пропахшие жженым гудроном девяностые, а юность — на сытые и уже более цифровые нулевые. Сейчас, когда я смотрю на современных детей (в том числе на тех, кого воспитывают мои друзья), я часто вижу одну и ту же картину. Современный родитель, начитавшись Петрановской и вооружившись концепцией «осознанного родительства», впадает в ступор, граничащий с экзистенциальным ужасом, когда его трехлетний ангелочек с садистским упоением отрывает лапы кузнечику. Или когда десятилетка хладнокровно, методично, с какой-то ледяной расчетливостью травит одноклассника в чате Telegram.
«Как же так? — заламывает руки мама, которая кормила чадо исключительно органическим брокколи и читала ему перед сном терапевтические сказки. — Почему дети такие жестокие? Откуда в них эта первобытная агрессия?»
Слушайте, давайте честно. Мы все были маленькими чудовищами. Если вы покопаетесь в своих самых ранних, не отфильтрованных цензурой памяти воспоминаниях, вы найдете там эпизоды, за которые вам сейчас, как взрослому, интеллектуально развитому человеку, должно быть мучительно стыдно.
Сегодня я хочу поговорить об этом не как глянцевый колумнист, вещающий об «эмоциональном интеллекте» общими фразами, а как человек, который помнит запах школьной раздевалки, где вершились самые жестокие суды. И как исследователь, который знает: детская жестокость — это не сбой в матрице. Это сама матрица. И чтобы понять причины детской жестокости, нам придется отложить в сторону розовые очки и обратиться к науке — жесткой, эволюционной и, к счастью, прекрасно разработанной нашими, отечественными умами.
Глава 1. Иллюзия «Табула Раса» и почему эмпатия — это платный DLC
Нам очень хочется верить в концепцию Жан-Жака Руссо о «благородном дикаре» и о том, что ребенок рождается чистым листом (tabula rasa), а портит его уже общество. Это красивая, но абсолютно антинаучная иллюзия.
Я помню себя в четыре года. На даче я нашел лягушку. Мне было безумно интересно, что будет, если наступить ей на лапу. Я наступил. Лягушка дернулась. В этот момент я не чувствовал ее боли, я чувствовал себя экспериментатором-физиком. Это была причинно-следственная связь: действие вызывает реакцию.
Швейцарский психолог Жан Пиаже гениально описал этот феномен как детский эгоцентризм. Ребенок до определенного возраста (примерно до 6-7 лет) физически, нейробиологически не способен встать на место другого существа. У него еще не созрели те отделы префронтальной коры головного мозга, которые отвечают за сложную эмпатию. Для тоддлера дернуть кота за хвост — это то же самое, что нажать на кнопку музыкальной игрушки: животное издает смешной звук.
Детская агрессия в раннем возрасте — это часто не про злобу. Это про дефицит данных. Ребенок — это инопланетянин, который высадился на Землю и тестирует физические границы объектов. И наша задача — не падать в обморок с криком «мой сын маньяк!», а работать внешним ограничителем, загружая в него софт под названием «мораль».
И вот тут на сцену выходит наше окружение.
Глава 2. Советская школа: Выготский, интериоризация и то, как мы заражаем детей жестокостью
Если вы хотите по-настоящему понять, как формируется психика человека, вам не обойтись без Льва Семеновича Выготского. Это Моцарт мировой психологии. В то время как на Западе увлекались психоанализом и подсознательными комплексами, Выготский в 20-30-е годы XX века создал культурно-историческую теорию развития психики.
Суть ее (если перевести с научного на человеческий) бьет прямо под дых: ребенок не развивается сам по себе, изнутри. Все высшие психические функции (включая мораль, совесть и ту самую эмпатию) сначала существуют снаружи, в социальном взаимодействии, и только потом прорастают внутрь ребенка. Выготский назвал этот процесс интериоризацией.
Что это значит для темы детской жестокости?
А то, что жестокость — это не врожденный порок, а усвоенная культурная норма. Ребенок впитывает то, как мир решает конфликты.
Я помню своего одноклассника Сережу. Сережа был полным, немного неуклюжим парнем с заиканием. В пятом классе его травили так, что сейчас об этом можно было бы снимать социальные триллеры. Знаете, кто был главным заводилой? Денис. Мальчик из «приличной» семьи. Но я пару раз был у Дениса дома и видел, как его отец общался с матерью: процеживая слова сквозь зубы, с ледяным презрением, уничтожая ее взглядом. Отец никогда не бил Дениса. Но он показал ему схему: в этом мире прав тот, кто может заставить другого почувствовать себя ничтожеством.
Денис интериоризировал эту схему. И блестяще применил ее на Сереже. Агрессия у детей школьного возраста редко берется из воздуха. Они зеркалят наше взрослое, подавленное, скрытое насилие. Мы можем не бить детей, но мы подрезаем других на дорогах, мы обесцениваем коллег, мы токсично ругаемся с супругами при закрытых дверях (думая, что дети не слышат — спойлер: они слышат всё).
По Выготскому, социальная ситуация развития определяет всё. Если ребенок находится в среде, где жестокость легитимна, он станет жестоким. Это не его вина. Это способ адаптации.
Глава 3. Эксперимент с куклой Бобо и почему «просто поговорить» не работает
Западная наука полностью подтверждает выводы советской школы, хотя и использует другой язык. Канадско-американский психолог Альберт Бандура в 1961 году провел свой легендарный эксперимент с куклой Бобо. Это классика, которую должен знать каждый родитель.
Детям показывали видео, где взрослый жестоко избивал надувную куклу Бобо: бил ее молотком, пинал ногами, кричал на нее. Затем ребенка запускали в комнату, полную разных игрушек, среди которых была и эта кукла.
Результат? Дети, видевшие агрессию взрослого, не просто повторяли ее. Они изобретали новые, еще более изощренные способы издевательства над куклой. Более того, если на видео взрослый получал за свои действия поощрение, уровень детской жестокости взлетал до небес. Дети из контрольной группы, которым не показывали насилие, куклу практически не трогали.
О чем это нам говорит?
О том, что психология детской агрессии базируется на научении. Вы можете сто раз читать ребенку нотации о том, что «драться плохо», но если он видит, как главный герой в фильме или блогер в YouTube решает проблемы с помощью кулаков и унижений (и получает за это лайки/уважение), ваши слова превратятся в белый шум. Социальное научение Бандуры — это приговор нашему лицемерию. Мы живем в обществе, пропитанном пассивной и активной агрессией, но требуем от детей поведения святых.
Глава 4. «Я и другие»: конформизм и анатомия школьного буллинга
Но как быть с теми детьми, которые выросли в любви и гармонии, но, попадая в школу, внезапно становятся участниками жестокой травли? Почему милейший ребенок превращается в члена стаи, загоняющей жертву в угол?
Здесь мы обязаны вспомнить гениального советского и российского психолога Валерию Сергеевну Мухину и ее документальный фильм-исследование «Я и другие» (1971 год). Это, пожалуй, самое пугающее и одновременно отрезвляющее кино о человеческой природе.
В одном из экспериментов на стол перед детьми ставят две пирамидки: обе белые. Но трое подставных детей по договоренности с экспериментатором уверенно говорят: «Обе черные». Когда очередь доходит до испытуемого ребенка, который своими глазами видит, что пирамидки белые, он... сглатывает слюну, нервничает и произносит: «Обе черные».
Это конформизм. Страх быть отвергнутым стаей. В эволюционном прошлом изгнание из племени означало верную смерть от саблезубого тигра. Наш мозг прошит страхом стать изгоем.
Подростковый буллинг работает по тем же законам. Когда я в седьмом классе стоял в кругу и смотрел, как пинают рюкзак того самого заикающегося Сережи, я не испытывал садистского удовольствия. Я испытывал парализующий страх. Я знал, что если я вступлюсь за него, завтра этот рюкзак будет моим. И я... просто хихикал вместе со всеми. Обе пирамидки черные, ребята. Обе черные.
Травля в школе — это групповой процесс. Жестокость здесь — это клей, который сплачивает коллектив вокруг общего врага. Российский психолог Мария Осорина в своей потрясающей книге «Секретный мир детей в пространстве мира взрослых» блестяще описывает, как детская субкультура формирует свои жесткие ритуалы инициации и иерархию. Взрослым кажется, что дети просто играют. На самом деле они строят первобытное племя. И в этом племени жалость к слабому — это признак твоей собственной слабости.
Глава 5. Макаренко и педагогическая поэма: как переплавить жестокость
«Хорошо, — скажете вы, — мы поняли. Биология, конформизм, дурной пример взрослых. Но делать-то что? Неужели это приговор?»
И вот тут мы подходим к самому интересному. К человеку, чей портрет должен висеть в кабинете каждого директора школы, но чьи идеи сегодня несправедливо задвинуты на задний план из-за моды на индивидуализм. Я говорю об Антоне Семеновиче Макаренко.
ЮНЕСКО включило Макаренко в четверку педагогов, определивших способ педагогического мышления в XX веке (наравне с Джоном Дьюи, Георгом Кершенштейнером и Марией Монтессори).
Вспомните контекст. 1920-е годы. После Гражданской войны в России миллионы беспризорников. Это не просто дети, которые не хотят делать уроки. Это малолетние бандиты, воры, убийцы. Они прошли через ад, их жестокость была выкована на улицах. Что делает Макаренко в колонии имени Горького? Он не водит их к психоаналитикам и не сажает в кружок для рефлексии.
Макаренко совершает революцию: он делает ставку на коллектив и осмысленный труд.
Он понимал: жестокость и агрессия — это форма энергии. Если эту энергию не направить в созидательное русло, она сожрет всё вокруг. Он создавал систему, в которой выжить и преуспеть можно было только работая сообща. В его колонии не было надзирателей-садистов. Дисциплина держалась на активе самих колонистов.
Знаменитый эпизод из «Педагогической поэмы», когда Макаренко не выдержал и ударил воспитанника Задорова за откровенное хамство — это не пропаганда рукоприкладства (сам Макаренко потом тяжело переживал этот срыв). Это момент искреннего человеческого столкновения, после которого началось строительство настоящего доверия. Макаренко показал: «Я живой, мне не всё равно, но я не позволю вам разрушить это место».
Современная психология детской агрессии часто грешит тем, что пытается поместить ребенка в вакуумную упаковку безусловного принятия, забывая о границах. Макаренко же говорил о парадоксальной вещи: «Как можно больше требования к человеку, как можно больше уважения к нему».
Почему современные дети так часто срываются в жестокость в интернете? Потому что у них нет реального общего дела. Их коллектив — это номинальная группа людей, случайно собранных в одном классе, которых заставляют слушать учителя. У них нет общих вызовов. А где нет созидательного напряжения, там возникает напряжение разрушительное. Буллинг — это извращенная, суррогатная форма объединения от скуки и отсутствия смысла.
Глава 6. Тревожные матери и отсутствующие отцы: откуда берется злость?
Давайте копнем еще глубже, прямо в семейную динамику.
Как эксперт и как мужчина, который часто общается с другими отцами, я замечаю одну пугающую тенденцию. Мы живем в эпоху тотальной невротизации родителей.
Современная мама находится под прессом соцсетей: она должна развивать ребенка по карточкам Домана с пеленок, кормить безглютеновой кашей и выдерживать его истерики без единого повышения голоса. Этот колоссальный уровень стресса и подавленной агрессии со стороны матери никуда не исчезает. Как доказала Анна Фрейд (дочь Зигмунда Фрейда и основательница детского психоанализа), дети блестяще используют защитные механизмы. Один из них — идентификация с агрессором или смещение.
Если мама постоянно внутренне кипит, но натягивает на лицо искусственную улыбку (пассивная агрессия), ребенок чувствует этот фальшь на уровне лимбической системы. Для него это невыносимо тревожно. Мир становится непредсказуемым. И тогда ребенок сам становится агрессивным, чтобы спровоцировать маму на настоящую, искреннюю эмоцию — пусть даже это будет крик. Жестокость ребенка дома — это часто его крик: «Мама, папа, станьте настоящими! Покажите мне границы!».
А что с отцами? Отсутствующий (даже если он физически лежит на диване) отец — это классика современной семьи. Мальчик, лишенный здорового, включенного мужского наставника, начинает искать образцы мужественности во дворе или в интернете. И находит он там самую примитивную, искаженную форму маскулинности — культ силы, доминирования и жестокости по отношению к женщинам и слабым.
Даниил Борисович Эльконин, еще один титан советской психологии, создатель теории детской игры, писал о том, что игра — это ведущая деятельность дошкольника. В игре ребенок осваивает социальные роли. Посмотрите, во что играют дети сегодня. Если мы не даем им здоровых ролевых моделей (героя, защитника, исследователя), они будут играть в тех, кого видят — в безжалостных антигероев.
Глава 7. Цифровая жестокость: Новая эра бесчувствия
Я не могу обойти стороной то, что изменило правила игры за последние 10 лет. Цифровая среда.
Если в моем детстве, чтобы ударить человека, нужно было подойти к нему, посмотреть в глаза, замахнуться и — что самое важное — получить сдачу и почувствовать физическую боль (свою и чужую), то сегодня всё иначе.
Интернет создал феномен деаниндивидуализации и дистанцирования.
Когда подросток пишет в комментариях: «убейся об стену, урод», он не видит глаз жертвы. У него не срабатывают зеркальные нейроны, которые в реальной жизни послали бы в мозг сигнал: «Остановись, человеку больно». Цифровая среда хирургически удалила эмпатию из процесса коммуникации. Экран смартфона работает как бронестекло.
Это подтверждается множеством современных исследований, но механика была описана задолго до появления интернета. Вспомните знаменитый эксперимент Стэнли Милгрэма с ударами током. Люди готовы были нажимать на кнопку и бить актера смертельным разрядом, просто потому, что: а) они не видели саму жертву (она была за стеной); б) ответственность брал на себя авторитет в белом халате.
В интернете дети находятся ровно в такой же ситуации: жертва за стеной экрана, а ответственность размыта на всех участников травли (анонимной толпы).
Подводя итог. Зеркало, на которое не стоит пенять
Так почему дети жестокие?
Это сложный коктейль из эволюционной незрелости мозга (дозревающей префронтальной коры), инстинкта стайного конформизма, отсутствия здоровых ролевых моделей и, самое главное, дефицита настоящего, созидательного коллективного труда, о котором писал Макаренко.
Дети — это не ангелы, спустившиеся с небес. Дети — это маленькие приматы, с колоссальным потенциалом как к величайшему благородству, так и к кромешному садизму. И то, какие семена прорастут, зависит не от того, сколько раз мы скажем им «будь добрым». Это зависит от того, как мы, взрослые, живем. Как мы общаемся с официантами, как мы говорим о политике, как мы решаем конфликты в семье, какие фильмы мы смотрим.
Я хочу, чтобы эта статья вызвала у вас отторжение, желание поспорить. Я знаю, что найдутся те, кто напишет в комментариях: «А вот мой ребенок не такой, вы все преувеличиваете, это просто гены неудачные у некоторых!». Или: «Это все ваши западные интернеты виноваты!».
Спорьте. Комментируйте. Не соглашайтесь.
Но когда вы в следующий раз увидите, как группа детей на площадке объединяется против одного, не спешите читать им мораль. Спросите себя: а где в моей взрослой жизни я делаю то же самое? Где я молчу, когда травят коллегу? Где я срываюсь на того, кто слабее?
Дети — потрясающие ученики. И они усвоили наши уроки на отлично. Может быть, пришло время изменить учебную программу?
Если вы столкнулись с агрессией у детей школьного возраста или подростковым буллингом, не пытайтесь решить проблему только наказаниями. Изучайте психологию детской агрессии. Обращайтесь к детским психологам, создавайте для детей среду, где они смогут реализовывать свою энергию через спорт или командные проекты (как учил Макаренко). Помните, что причины детской жестокости всегда комплексны.